— Откуда вы знаете это? — негромко спросил Бирн. Он не мог понять, чего добивается Алисия. В ней не было ничего открытого, откровенного. Он видел в ее словах дымовую завесу и не верил ей ни на грош.
— Питер Лайтоулер был моим мужем, — сказала она. — И я научилась наблюдать, замечать в нем все. Речь шла о самосохранении. Я наблюдала за развитием этой повести и видела параллели. Видела, как Рут преобразилась из веселой девушки в усталую женщину, которая теперь перед вами. Я помню Эллу и кое-что еще… А теперь, по-моему, пора опубликовать все это, чтобы кое-что узнать о Питере Лайтоулере, человеке, который всегда оказывался здесь в критический момент. И нам придется воспользоваться всем, что есть под рукой, в особенности книгой Тома, прежде чем окажется слишком поздно. — Она внезапно умолкла, прекратив холодный поток слов. И даже чуть улыбнулась, взглянув на Кейт.
Та опустила голову на руки, пряча лицо.
— И ты считаешь пустяковыми свои прогулки с Питером Лайтоулером, неправедным путем пробравшимся в твою жизнь?
Наблюдавший Бирн отметил трудную паузу между словами, пробелы в понимании, пропасти в восприятии и то, что Алисия пряталась за ними. Объяснения рождали только новые вопросы.
Кейт поглядела вверх.
— Если ты так ненавидишь его, то почему бы и не обнародовать? Зачем ты хранишь все эти секреты?
— А кто мне поверит? Я как раз и являюсь единственной персоной, которая не может этого сделать: его разведенная жена, одинокая и разочарованная женщина. В те времена разводились не часто. Развод ставил на человеке определенную метку. К тому же Саймон — мой сын, понимаете. — Алисия говорила голосом ровным и лишенным эмоций. — Мой сын от Питера. Если я хотя бы наполовину понимаю планы Лайтоулера в отношении этого дома и живущих здесь женщин, то Саймон наверняка является их частью. Я сделала все, что могла. Я забрала сына у Питера, как только поняла суть моего бывшего мужа, но, возможно, и опоздала.
— Потому что он пьет и не может уехать отсюда? — снова спросил Бирн все еще мягким голосом.
— У меня не было выхода, — сказала она почти с гневом. — Рут находилась здесь, а она любит его, по крайней мере говорит так. К тому же, каким бы ни было проклятие, оно должно исполниться здесь. Поместье — место значительное; это точка приложения силы, опора… катализатор происходящего.
— Чушь, чепуха, злобная чушь… Ты — истеричная старуха, и ума у тебя ничуть не больше, чем у младенца! — вспыхнула Кейт, наконец вскочившая на ноги. Лицо ее покрылось пятнами от слез и гнева.
— Так ли? А почему твоя мать упала в обморок? Почему она так и не вышла замуж? Почему она ненавидит мужчин, Кейт? — Голос Алисии вновь сделался ледяным. — Тебе приходило это когда-нибудь в голову?
— Она совсем не ненавидит мужчин. Ты не права, ты совершенно неправа! Ты сама сказала, что она любит Саймона.
— Любит она Саймона или нет, это не имеет отношения к делу. Сама я вижу очень немного признаков этого. Ее привязывают к нему обязанность и вина. Подумай, кто такой Саймон. Он ведь тоже часть всего происходящего. Напрягись, Кейт. Саймон — сын Питера. А Питер Лайтоулер — сын Родерика Банньера. Проклятие наследуется, передается.
— Он твой сын! Как ты можешь говорить подобные вещи? — Кейт судорожно терла руку об руку.
— А почему, по-твоему, он пьет? Он пытается спрятаться от своей наследственности, пытается прогнать прошлое.
— Но если это верно, почему ты ничего не сказала? Почему ты не остановила его?
Снова молчание. Алисия глядела на свои руки.
— Вы еще не знали, так? — проговорил Бирн неторопливо. — Вы не были уверены в своей правоте?
Алисия посмотрела на него, и он понял истину. Она произнесла:
— Рут ненавидит Питера Лайтоулера. А книга Тома открыла еще одно насилие, предшествующее. И сам Том… — Она казалась собранной, холодной и элегантной, и лишь Бирн, сидевший возле нее, заметил, как дрогнули на мгновение ее руки.
— Книга Тома — это вымысел! Он все придумал! — с пылом проговорила Кейт.
— Нет, ее пишет сам дом, а не я.
На этот раз в наступившей тишине они услыхали голоса, звук далекого разговора.
Голоса перешли на крик, но слова было трудно понять.
В дальней комнате, которую Рут делила с Саймоном, послышались вопли.
А потом зазвонил телефон.
— Почему ты не осталась? Разве ты не хотела вновь выволочь на свет Божий повесть о моем бесчестном отце?
— Нет. Мне не хочется даже думать об этом. Все кончено. — Рут казалась отчаявшейся, почти серой от утомления. Она раздевалась и пальцы ее путались в одежде.
— Мне жаль наших гостей, — сказал Саймон. — Юного Лотарио (или же сойдемся на Лохинваре?), погруженного в свою книгу. Можно подумать, что до него их просто не умели писать. Ты понимаешь, что он собирается воспользоваться ею, а? И какое мутное прошлое капает из его блестящей прозы. Насилие, инцест и все прочее вылезет на свободу и примется кувыркаться и возиться под пристальным взглядом общества. Конечно, все это просто необходимо опубликовать.
— Но это же выдумка, он все сочиняет?
— Откуда ты знаешь? Ты читала?
Рут нетерпеливо качнула головой.
— Нет необходимости. С какой стати все это окажется правдой? Ему ничего не рассказывали. Записей не осталось, дневников нет. Это всего лишь слухи.
— Гнездящиеся в кирпичах этого дома, пролетающие сквозняком по его коридорам, комнатам… и не надо говорить мне, что ты ничего не ощущаешь.
— Нет. Я не знаю, о чем ты говоришь. Я не верю таким вещам.
— Даже если Тому еще не наговорили ничего такого, чем же, по-твоему, занята моя почтенная мать в этот самый момент?
— Она знает не все. — Хмурясь, Рут провела щеткой по волосам.
Саймон опустил руки на ее плечи, когда она села перед туалетным столиком, и произнес:
— Рут, дорогая, подумай. Алисия все раскрутит как ведьма, которой она и является; попытается добиться, чтобы ни одна унция греха, зла или горя не была забыта, прощена или потеряна.
— Ты настолько ненавидишь ее?
— Ненавижу? Нет, по крайней мере я так не думаю. Но она чертовски опасна.
— Она хочет узнать правду.
— Не надо говорить мне, что, по-твоему, все сразу исправится, когда каждый грязный шов окажется снаружи. Что вообще могут улучшить знания?
— Но что мы еще можем сделать? Как иначе жить дальше?
— Остается еще наш добрый друг Физекерли Бирн, притаившийся в коттедже в ожидании своего часа.
— Что ты имеешь в виду? — Рут наконец взглянула на него.
— Он добивается тебя, Рут. Или ты не заметила?
— Не говори ерунды.
— Любой нормальный человек уехал бы отсюда несколько дней назад. Что-то удерживает его здесь, я сомневаюсь, чтобы это было удовольствие от моего общества.
— О да, я нравлюсь ему, я согласна с тобой. Он из тех мужчин, которые любят защищать, хотят быть необходимыми. А я нуждаюсь в нем, и ты знаешь это.
— Он хочет трахнуть тебя.
Она встала и подошла к постели, не глядя на него.
— Какая разница, хочет или не хочет, — ответила она. — Все равно я слишком устала.