В клетке с разъяренными зверями самым напуганным выглядит Карлос.
– Карлос! – говорит Свенсон. – Друг мой!
– Угу, – угрюмо мычит Карлос.
За столом только одно свободное место – между Анджелой и Клэрис. Свенсон втискивается ровно посередине, дыхание у него перехватило, он надеется лишь, что, если потеряет сознание, рухнет на колени Клэрис, а не на Анджелу Арго, что было бы совсем уж предосудительно. Никого не насторожили капельки пота, выступившие у него на лбу? Заметил это кто-нибудь? Вроде нет. Вот и отлично. Зловещий внутренний голос, якобы успокаивая его, талдычит мантру из трех слов: никто не знает. Никто не знает. Никто не знает, что стихи Анджелы лежат у него дома в кабинете, заперты на ключ в ящике стола. Никто не знает, что ее мерзкие верлибры засели у него в башке – так малярийный комар пересекает океан в салоне самолета. Стихи про инцест, про насилие…
Но сейчас будем разбирать работу Карлоса. Свенсону нужно сосредоточиться на рассказе – утром он только наспех его проглядел. Вроде неплохой, но какой-то тревожный, а студенты не любят, когда их тревожат, поэтому обсуждение опуса с неудачным названием «Унитаз» наверняка будет бурным.
«Унитаз» начинается с описания героя – «жирной белой рыбы», – лицо которого другие обитатели исправительной колонии для мальчиков окунают в вышеуказанный сосуд. Далее героя вынуждают к самоубийству, о чем читатель догадывается со второго абзаца. В душераздирающей и на удивление хорошо получившейся сцене перед самым финалом мальчишку уговаривает покончить с собой его сосед по нарам, который рассказывает ему путаную, изобилующую садистскими подробностями историю про то, как собаку убили из сострадания, и объясняет, в чем сострадание заключается.
Свенсон предлагает:
– Карлос, почитайте нам немного.
Карлос шумно вздыхает.
– Не, я не смогу.
– Карлос, это обязательно для всех. Ну, вперед! Ты ж в морской пехоте служил! – говорит Джонелл.
– На флоте, – уточняет Карлос. – С твоего позволения.
– Ладно вам, друзья, – говорит Свенсон. – Это и вправду тяжело. Дайте Карлосу передохнуть.
Анджела говорит:
– Да уж – это мука несусветная. Я вот в таком ужасе от того, что вы будете обсуждать мою работу, что просто не приношу ее, и точка.
Эта группа, как и прочие, обращает внимание на минимальные перемены статуса своих соучеников. Всем известно, что Свенсон читал рукопись Анджелы. Вот она и дала им понять, что дело не в особом к ней отношении, это не признание исключительности ее таланта, а всего лишь снисхождение к ее детским страхам. Она ведет себя как маленький пушистый зверек, который в разгар яростной дарвинистской кампании упал лапками кверху и притворился мертвым.
– Точно! – говорит Нэнси. – Прошлой весной Анджеле так досталось на поэтическом семинаре у Магды, что она больше рисковать не хочет.
Вот, значит, какой им представляется Анджела: сочинительницей посредственных эротических стишков. Однако они читали ее стихи, обсуждали на занятиях наименее откровенные, а Свенсон даже наедине с собой стесняется их читать. Разница в том, что им задавали читать стихи Анджелы, а Свенсон делает это по доброй воле. Был бы он поувереннее в себе – гордился бы тем, что искренне заинтересовался творчеством одаренной студентки.
– Так и есть, – говорит Свенсон. – Все мы знаем: когда твою работу обсуждают в классе, приятного в этом мало. Давайте же помолчим и уделим внимание Карлосу.
– Ладно, Тренер. Поехали. За дело. – Карлос откашливается.
Эдди был рад тому, что на дне унитазов не устанавливают зеркал. Иначе бы он видел свое бледное, жирное лицо, растекающееся медузой, похожее на подводное чудище, видел бы ужас, застывший в голубых водянистых глазах, видел бы, как изгибается собственная шея, когда он отхаркивает вонючую воду и молит своих мучителей о пощаде…
Свенсон дает Карлосу почитать еще немного.
– Благодарю, – наконец говорит он. – Это очень смелый рассказ. Действительно смелый. А теперь послушаем, что скажут остальные. Помните, сначала о том, что вам понравилось…
– Что же, – говорит Макиша, – проблема очерчена в самом первом абзаце. Какой идиот станет размышлять о зеркалах на дне унитаза, когда его окунают туда с головой?
– Макиша права, – подхватывает Дэнни. – Чушь насчет зеркал в унитазе – сразу понятно, так описывает этого парня Карлос, а вовсе не о том речь, что парень думает на самом деле…
– На самом деле? – перебивает его Анджела. – Откуда тебе известно, что ты на самом деле будешь думать, когда тебя окунут головой в унитаз?
Давай, Анджела, мысленно подбадривает ее Свенсон. Его бесит благодарный взгляд, который бросает на Анджелу Карлос. Он же раньше на нее никакого внимания не обращал. И в отместку Свенсон не напоминает классу, что сначала положено обсуждать то, что им понравилось.
– Честно говоря… – Когда Мегги говорит «честно говоря» или «лично я», всем хочется бежать куда подальше. – Мне вообще было скучно. Лично я сыта по горло всей этой лабудой о парнях, которые друг друга убить готовы, лишь бы не признаваться в том, что больше всего на свете им хочется друг у друга отсосать.
– Мег, прошу вас! – вступает Свенсон. – Мы же договорились: сначала о том, что понравилось.
– А я, Мег, по горло сыт твоей лабудой, – говорит Карлос. – Если ты и впрямь считаешь, что парни только и мечтают, как бы друг у друга отсосать, понятно, почему ты у нас розовая.
Тут Свенсон ясно, будто на киноэкране, видит, как он в кабинете Фрэнсиса Бентама отвечает на обвинения Мег, заявившей, что именно на его занятиях ее обозвали «розовой». Но не Свенсон же такое сказал. Его вины тут нет. Он чист. Чист!
– Друзья мои! – говорит он. – Уверен, есть способы вести обсуждение, держась в рамках приличия. Хочу всем вам напомнить, что на наших занятиях мы говорим о языке, и некоторые выражения в этом классе употреблять не рекомендуется.
– Как это? – говорит Макиша. – Братья и сестры так и разговаривают…
Свенсон ее игнорирует.
– Клэрис, – в голосе Свенсона слышится тоска, – что вам понравилось в рассказе Карлоса?