Они ставят блюда на стол. Наклонившись над едой, Шерри отбрасывает назад прядь волос, упавшую на лоб. Между бровями у нее вертикальная складка, образовавшаяся за долгие годы, когда она сосредоточенно внимала студентам, часами выслушивала их рассказы о своих болячках – рассказы, гораздо более страстные, чем те, которые они приносят в класс Свенсона. Он растроган – и этими морщинками на лбу, и прелестью своей жены, ее красотой, которая с течением времени становится лишь ярче.
Он пробует котлеты, картошку, отрешенно улыбается, подбирая сырные ниточки, тянущиеся ото рта к вилке.
– Ну, как прошел день?
– Считай, отлично, – говорит Шерри. – Ничего из ряда вон. Арлен принесла мне роскошный сандвич с сыром и пастой из тушеного перца, которую она сама сделала. Вычитала рецепт в каком-то журнале. Получилось так восхитительно, что я вытерпела даже ее двадцатиминутный рассказ о приготовлении этого шедевра… А ты как?
– В целом неплохо, – говорит Свенсон. – Мы обсуждали рассказ Макиши. Была опасность кровавой разборки, но нам счастливо удалось ее избежать.
– Опять? Отличный результат, – говорит Шерри.
– Неужели мы пали так низко? – говорит Свенсон. – Никаких напастей на уроке плюс сандвич от Арлен, и день прошел «считай, отлично».
Шерри смеется.
– А, вот еще… Пришли результаты ЭКГ Криса Делана. С сердцем у него все в порядке.
– С сердцем? У Криса Додана? – Свенсон догадывается, что об этом ему должно быть известно.
– Никогда ты ничего не слушаешь. Это тот самый очаровательный первокурсник. Его семейный врач на последнем осмотре услышал какие-то шумы и велел ему обязательно здесь обследоваться. То есть все спихнул на нас. А мальчик на самом деле чудесный, просто лапочка. Мы все так переволновались. Я точно помню, что рассказывала тебе…
Он бы вряд ли забыл, как она говорит про кого-то очаровательного и чудесного. Тут же навострил бы уши. Уж не влюбилась ли Шерри в этого мальчишку? Ну, Свенсон ему покажет «шум в сердце». Только ему ли первому бросать камень? Сам целый месяц сох по юной особе, начинающей писательнице. Но с этим всё. Покончено. Шерри-то соображает, что несет?
Хотя… ничего удивительного, что их с Шерри тянет к студентам. Они никакие не извращенцы из «Опасных связей», никакие не вампиры, мечтающие насосаться молодой кровушки. Их сердца – ракеты, реагирующие на тепловое излучение, устремляющиеся туда, где что-то еще горит. Они – как те старики из романа Кавабаты, которые ходят в бордель и платят за право поспать рядышком с молодыми красотками, погреться у их жарких тел. Господи Иисусе! На Свенсона накатывает такая тоска – вот-вот разрыдается. Старость, смерть – до чего же это несправедливо, до чего унизительно каждый день видеть, как угасают твои силы, угасают именно тогда, когда ты наконец понял, как их применить.
– Что с тобой? – спрашивает Шерри.
– Ничего, – угрюмо бурчит он.
Правды сказать он не может – боится, Шерри обидится на то, что он зачислил ее в ряды дряхлеющих и стареющих, хотя она таковой себя нисколечко не ощущает. Теоретически они с Шерри очень близки. Но сейчас он понимает: это – ложь. Почему-то ему кажется, что честнее быть сейчас с кем-то другим, с кем не нужно изображать ту близость, которая, как принято считать, достигается годами совместной жизни. Рано или поздно – нет, без «или поздно» – надо будет позвонить Анджеле, сказать, что прочел главу. Можно сколько угодно откладывать, но это же его обязанность – как преподавателя.
Он улыбается Шерри.
– Если бы мне пришлось выбрать одно-единственное блюдо, которое мне предстояло бы есть за ужином всю оставшуюся жизнь, я бы заказал куриные котлеты с лимоном и тушеную картошку с ветчиной.
– А с чего бы тебе пришлось выбирать одно блюдо? – спрашивает Шерри.
– Да, действительно…
Посреди ночи Свенсон чувствует, что Шерри к нему прижимается. Он легонько, на пробу, целует ее в шею. Они занимаются любовью – страстно, молча, почти не шевелясь, как тогда, когда в соседней комнате спала Руби.
После этого Свенсон спит как убитый, а утром просыпается в таком на редкость отличном расположении духа, что, подкрепившись кофе, решает отправиться в кабинет взглянуть на свой роман.
Первая глава не так уж и плоха. Он настолько давно не притрагивался к рукописи, что ему кажется, будто это не его произведение. Ироничная стилизация под девятнадцатый век, описание столичного общества, Сохо, куда приезжает мечтающий о славе и богатстве Джулиус Сорли. Но дальше, стоит Джулиусу погрузиться в размышления о своем прошлом и нынешнем положении, как все бледнеет, разваливается, мертвеет. Хуже, чем «Первый поцелуй. Городской блюз» Кортни Элкотт. Спокойствие, говорит себе Свенсон. Надо выпить еще кофейку, принять душ. А потом уже решать, найдет ли он в себе силы дочитать до конца, определить размеры бедствия, понять, что можно исправить.
После душа, чисто выбритый и одетый, Свенсон чувствует себя увереннее. Он возвращается к столу, берет рукопись, снова ее откладывает, кидается искать по дому портфель, который обнаруживает под своим пальто, вытаскивает рукопись Анджелы и опять идет в кабинет. Обязательно нужно ей позвонить, она же ждет. Нельзя так жестоко ее мучить.
К телефону подходит мужчина – молодой мужчина.
– Алло! – Почему этот хмельной голос кажется таким знакомым?
Свенсон бросает трубку. Делает несколько глубоких вдохов. Вдох-выдох. Считает до пяти.
Звонит телефон.
– Извините, что звоню вам домой, – говорит Анджела.
Может, у Анджелы стоит определитель номера? Их разрешено устанавливать в общежитии? Свенсон обливается холодным потом, представляя себе, как Анджела со своим дружком смотрят на дисплей, где появляются цифры его номера.
– Я понимаю, что порчу вам утро, – говорит она, – но больше вы терпеть не могла. Вы наверняка уже прочли главу, но она вам совсем не понравилась, поэтому вы и не позвонили.