На счастье, Анджела, ведомая неким локатором, сама ловко отступает назад. Ему остается лишь следовать за ней. Неужели это та же самая девушка, которая вечно спотыкается и обо все стукается? Она в своей стихии, думает Свенсон, как рыба, вновь оказавшаяся в воде. Она тянет его за собой, разворачивает, толкает на кровать. Сопротивляться невозможно, как невозможно отвести от нее взгляд. Тебя все равно что заклинает змея, не королевская кобра, а маленькая крепенькая гадюка – она, чуть покачиваясь, держит тебя в поле своего немигающего взгляда. Но ведь заклинают, кажется, как раз змей. Почему у Свенсона путаются мысли? Почему? Да потому, что Анджела, кажется, снимает с себя одежду, вот она, скрестив на груди руки, стягивает футболку. Ее груди – как бутоны. Соски отвердели на холоде.
Она спускает мини-юбку к ногам, вышагивает из нее. На ней черный . кружевной пояс. Неужели все юные дамы, отправляясь покупать компьютер, надевают такое? Может, Анджела все это спланировала заранее? У нее ведь сегодня нет колец в губе, вообще никаких украшений на лице – чтобы удобнее было целоваться. Ну, он и сам сегодня утром одевался особенно тщательно.
Она абсолютно обнажена, если не считать ботинок. Это неимоверно сексуально. Но до чего… до чего же она худенькая. У нее совсем другое тело, чем у Шерри, про которую ему вовсе не следует думать, сидя здесь, с эрекцией такой сильной, что Анджеле это видно даже через джинсы.
– Класс! – говорит она восхищенно, подходит и садится на него верхом, лицом к лицу.
Свенсон замечает, что в глазах ее промелькнул страх. Но она переводит взгляд на его ремень, озадаченно изучает пряжку, после чего расстегивает ее с мечтательным, чуть отрешенным видом. Затем соскальзывает с него, садится рядом и, подавшись вперед, стаскивает ботинки. Одной рукой Свенсон гладит ее трогательно выпирающие позвонки, а другой стягивает с себя джинсы и трусы.
Анджела уже сняла ботинки, и он тянется к ней, но она жестом велит ему лечь на спину и роется в тумбочке у кровати, откуда достает маленький пакетик из фольги. Он так давно ничем подобным не пользовался – Шерри много лет назад, перестав брать таблетки, вставила спираль, – что сначала принимает это за пакетик с чаем. Ах да, это презерватив, ну конечно! Секс девяностых, он такой, и то, что Анджела столь предусмотрительна, на пользу им обоим. По поводу Свенсона ей волноваться нечего. Но кто знает, что она себе позволяла? Что это был за парень, который подходил к телефону? Рискует как раз Свенсон. Очень отрезвляющая мысль, но не настолько пугающая, чтобы у него пропала эрекция, наоборот, его член, похоже, положительно реагирует на тот настораживающий факт, что презервативы у Анджелы всегда под рукой. Наверное, так же чувствовали себя девушки, когда Свенсон, тогда еще старшеклассник, посреди бурных поцелуев, начавшихся будто бы случайно, доставал вдруг из кармана сознательно прихваченный с собой презерватив.
Анджела дает ему пакетик, он его вскрывает, слегка волнуясь – а вдруг презервативы теперь другие? Вдруг он не сумеет его надеть? Ему вспоминаются школьные годы. Это – как на велосипеде кататься. Он натягивает его, осторожно раскручивая.
Он снова чувствует себя на месте женщины – когда Анджела наклоняется над ним, он думает: а как же прелюдия? Но длится это лишь долю секунды, и наслаждение накрывает его волной, внизу живота разливается блаженное тепло. Он наконец перестает думать – переворачивает ее на спину, и ноги ее раздвигаются. Он опирается на руки, грудь его касается ее груди, ее бедра смыкаются, притягивая его ближе. И вот лицо его прижимается к ее лицу, его подбородок касается ее щеки.
И тут в его голове грохочет взрыв. Треск, хруст, затем скрежет – словно камни перемалываются в пыль. Он не сразу понимает, что произошло.
– Что это было? – спрашивает Анджела. – У меня прямо в черепе отдалось.
– Ничего особенного, – отвечает Свенсон. – Я зуб сломал.
Зуб, тихо разрушавшийся несколько месяцев, окончательно рассыпаться решил именно сейчас. А он даже не заметил, что скрежетал зубами. Ужас какой! Так нечестно! Ровно в тот момент, которого он, сам себе отказываясь в этом признаваться, так вожделел, когда он наконец получает то, о чем не осмеливался мечтать, у него ломается зуб. Вот они, каверзы среднего возраста, какой позор – предстать стариком, у которого зубы выпадают. Свенсон, не отпуская Анджелу, щупает языком зазубренные развалины.
– Пломбу потерял, – говорит он.
– Не только пломбу, – отвечает Анджела.
Эрекции как не бывало. Он перекатывается на бок. Глядит на Анджелу, лицо которой из страстного становится ровно-невозмутимым. Она моргает, нерешительно улыбается.
– Облом, – говорит она. – Болит?
– Пострадало только самолюбие, – отвечает он. – По нему нанесен смертельный удар.
Главное – не дать ей понять, каким ничтожеством он себя чувствует. Оттого, что он не может сказать ей об этом, на него накатывает такое отчаяние, что к глазам подступают слезы. Он понимает, что это еще и гормональное, это – химия, реакция на фрустрацию. Но нет, он не окончательно забылся – он вдруг изумляется тому, что лежит вот так, голый, с этой девочкой, совсем ему чужой. Он должен быть с Шерри, родной и близкой. Что он ей скажет, когда она спросит, как он сломал зуб?
Шерри начнет его жалеть, и его мучения, и без того вполне заслуженные, станут совсем невыносимыми. Выть хочется: что за глупость, ну зачем он пил эту ядовитую смесь похоти и самообмана, пил такими маленькими глотками, что с легкостью убеждал себя, будто и не пьет вовсе? На самом деле хочется сейчас ему только одного – лежать, прижавшись к Анджеле Арго. Но она уже уселась в кровати, скрестив ноги, прислонившись спиной к стене. Свенсон отодвигается, освобождая ей место. Они держатся с такой непринужденностью, словно не было сексуальных игр: просто две соседки по общежитию собрались заняться маникюром и посплетничать. То, что оба обнажены, никак их не стесняет. Он тоскливо смотрит на стены, и взгляд его выхватывает самое печальное: Берт Лар, Гарольд Ллойд, Бастер Китон. Ну почему у Чаплина такой мрачный вид? У него же были сотни женщин.