Вэна все время подмывало спросить у Мэй про ту дверь. Казалось бы, у него был миллион возможностей это сделать – бери любой «вечер», который они коротали, пока храпел Топ, да и спрашивай. Но как-то не складывалось. Вэн уже давно понимал, что разговоры складываются или не складываются сами собой, независимо от воли их участников.
Казалось, что ему мешало просто сделать то же самое – взять и потрогать любую из дверей? Но что-то мешало, и Вэн всегда стоял в стороне, когда Топ прикладывал к ним ладонь.
Это произошло случайно: Вэн зазевался – ему показалось, что кто-то идет по Панели, – и дверь захлопнулась за Топом и Мэй.
В этом не было ровно ничего страшного – пройдут два метра, поймут, что Вэн остался, и вернутся (так и случилось), – но Вэн машинально, как у себя в Городе, коснулся двери ладонью.
И не смог отнять ее. И описать то, что вдруг зажглось и раскрылось в нем, тоже не смог бы.
Больше всего это было похоже на огромную карту из миллиардов огней, только не плоскую, а объемную, как 3D-модель. Карта имела четкую структуру – Вэн скорей понял, что она есть, чем хоть немного вник в нее, – и была беспредельно, необъятно сложной. Столько информации еще никогда не наполняло его мозг, и тот заискрил и затрещал от перегрузки. Треск нарастал, превращаясь в боль – не физическую, а неописуемую эфирную боль спазмирующей мысли.
Его спасли друзья, которые вернулись за ним, – дверь толкнула Вэна, и тот просто потерял равновесие, взмахнув руками.
– Ты чего? – спросил Тип. – Задумался?
Вэн почувствовал, что не может говорить, и просто кивнул.
После того он задал два «почему»:
– Почему ты так испугался, когда Мэй взялась за дверь? – спросил он у Топа.
– Сам подумай! Непролимиченным нельзя. От этого умирают, или идиотами делаются, или… или просто больно. Видел, какой у нее был вид?..
– Почему ты не рассказала мне? – спросил он у Мэй, когда они расположились у очередного окна.
Мэй посмотрела на него долгим, долгим взглядом (Вэн не умел выдерживать такие).
Она не переспросила – «что не рассказала?» – а ответила ему:
– Теперь ты тоже знаешь, да?
– Что знаю?
Мэй молчала.
И Вэн вдруг понял, что именно он знает.
– Выходит, – говорил он, яростно вытягивая мысль из мозга, – выходит, эти лимиты… Клетчане совсем неправильно про них думают! Их обманывают? – спросил он у Мэй, и та пожала плечами. – Они думают, что лимитирование – это… это открытие возможностей. Новый лимит – новая возможность. А на самом деле это не открытие, а закрытие! На самом деле обычный, нелимитированный человек, вроде нас с тобой, уже все сразу видит и может. Весь Клетовник в целом и в деталях. И наверняка может попасть в любую нужную клетку, если поймет ее. Просто его мозг с этим не справляется… Может, это гуманно? – спрашивал он у Мэй, и та снова пожала плечами. – Может, это просто чтобы у людей мозги не полопались?
– Не знаю, – говорила Мэй. – Ведь и ночь тоже для того, чтобы глаза не полопались. Тоже гуманно.
– Ну, видишь, мы же с тобой нормально видим… то есть видели день. Не лопаемся. А тут лопаемся, да еще как…
– Ко дню мы привыкли. И неизвестно, привыкнем ли заново…
Вэн молчал, думая о бесконечной конструкции бесконечных огней.
Где-то среди них были огни Типа с Доксом… если, конечно, они не блуждают по Панели – из зеркала в зеркало, из копипаста в копипаст.
В тот раз они снова решили работать в людярне. Лимиты подходили к концу (правда, такое «к концу» иным сошло бы и за богатство), и… в общем, они опять пообещали друг другу, что это в последний раз, и нырнули в душную дверь.
Перед этим на Панели им повстречались люди. Кто, откуда, зачем, – карабанда не знала и не выясняла. На Панели встречались редко, в разговоры вступали еще реже.
– Как можно на ней кого-то встретить? – спрашивал Вэн, но Топ отмахивался от него:
– Я же не Тип. Знаю, что оно случайно бывает, и практически невозможно просчитать такую встречу. Шмыги умеют и нюхачей учат. У них какая-то специальная аппаратура есть, буц их разберет…
Так или иначе, в тот раз они сделали все, как надо. Выбрали правильное место – не с тремя, а даже с четырьмя выходами. Мэй наловила полное лукошко детей – грязных и счастливых, как и все дети людярни. И было совершенно непонятно, почему так вышло.
Вэн любил смотреть на Мэй, когда та работала шутом. В тот раз она блистала, как никогда, и все краски ее грима стали глубже и ярче, будто с них стерли туман. Вэн любовался ею, стараясь не пропустить ни одного движения, ни одного взгляда, слушал дрожь в себе и думал, что он, наверно, уже не хочет увидеть Мэй без грима. Наверно, лучше, чем сейчас, она никогда не сможет быть, да и никто не сможет.