– Эхехехе! – сипло расхохотался тот. – Ты так и не научился различать нас…
– Вот что, – сказал настоящий Тип. – Мо и Дан, сладкая парочка! (Мо закатила глаза.) А ну давайте-ка в круглосуточный к Лорку, да купите всего, что требуется для порядочной встречи порядочных людей… Я помню, что вы не едоки здесь, – махнул он рукой на Мэй, – но мы-то можем побаловать себя или нет? в вашу-то честь? А то вот этот старикан что-то совсем расклеился, – он толкнул дедушку Топа, который снял очки и тер кулаками глаза, как маленький. – Ну, молодежь? Вперед!..
– Нееее! – завопила Мо. – Я хочу здееесь…
– Цыц, козявка! Дан без тебя знаешь, что купит?.. А ты, – повернулся он к Дану, – а ты грузчиком поработай. Что, даме самой все нести, что ли? Ну, брысь отсюда! Считаю до трех!..
Мо и Дан понуро вышли из комнаты.
– Что ж, – сказал дедушка Тип, когда в коридоре хлопнул замок. – Простите нас, Вэн и Мэй. Это слишком больно – видеть вас такими, да еще и в ночи, когда открываются старые раны. Но вы спрашивайте. У вас наверняка опять много вопросов.
Все повторялось: Вэн и Мэй снова сидели в невозможной комнате невозможного мира, и Топ с Типом объясняли им, что и как.
Только теперь с ними не было Докса. И еще кто-то превратил вихрастых близнецов в морщинистые тени. Вэну все время хотелось что-нибудь сказать или сделать, чтобы снова все было правильно, по-настоящему, как тогда; но только он не знал, что, и скрежетал зубами – то ли от неловкости, то ли от злости, то ли чур знает от чего…
– Почему вы постарели… так быстро? – спросил он.
– Быстро?.. – усмехнулся дедушка Тип. – В разных мирах время течет по-разному. Да и вообще оно течет по-разному – даже у отдельных людей. Кто-то стареет в двадцать два, кто-то и в девяносто остается мальчишкой.
– Почему?
– Если б я знал. Вот Дан – смышлен, как я, если меня помножить на три; но ему всегда будет шестнадцать. И в сорок, и в семьдесят семь, если доживет.
– Почему они с Мо говорят про нас «небесные?» – спросила Мэй. – И что за Звездные Друзья?
Дедушка Топ прищурился:
– Как-как? Это вы от Мо слыхали?
– Да… то есть от Дана.
– Охохо. Звездные-надзвездные… Каждый день слышу от них что-нибудь новенькое.
– А вот первый твой вопрос – тут все серьезней, – сказал дедушка Тип. – Может быть… может быть, ты и сама знаешь на него ответ, да?
Мэй помолчала и кивнула. Вэн кивнул вместе с ней.
– Ну вот. А как так получилось, я расскажу. Давным-давно двое наших друзей сделали то, чего не мог сделать никто. Конечно, они стали героями, – а Клетовник превратился в Вольник, где каждый день светило солнце, а люди жили без всяких клеток и прочей буцовщины. Правда, многие не могли понять, зачем это нужно…
Дедушка Тип помолчал, чтобы отдохнуть, и продолжил:
– Наш отец много сделал тогда. Главное его дело – библиотеки. Он хотел сохранить людям память – не личную память каждого, потому что она короткая, гораздо короче жизни, – а общую память всех людей. Ту, которую у них отобрали Кормчие, и без которой нет ни пространства, ни времени. Но… он совершил одну ошибку. Я не уверен, имею ли право говорить так; во всяком случае, он не мог предвидеть, во что это выльется.
– Мог, мог, – сварливо вставил его брат. – Не уверовал бы в непогрешимость своих идей – и…
– Заткнись, старый чур. Не нам судить, каково это – заново писать память целого мира. Отец не строил иллюзий. Можно было разместить библиотеки в любых удобных для этого местах, – но он сделал иначе.
Вэн и Мэй слушали, стараясь дышать потише.
– По всему Вольнику проходит невидимый разлом. Считайте его такой трещиной в пространстве-времени. Он пролегает глубоко под землей, но в отдельных точках выходит на поверхность. В привычных измерениях он практически неощутим: попадая в такую точку, вы можете сместиться на пару миллисекунд во времени или на пару микронов в пространстве. Есть и точка пик – участок, скажем так, наибольшего расширения трещины. Воздействуя на него, можно перелопатить пространство-время как попало. Именно это и сделали Кормчие, воткнув туда Кинжал Тьмы… буц, мы все привыкли говорить этими проклятыми штампами!
– А ты не говори! – встрял дедушка Топ. – Я не говорю, и ты не говори!
– Ага, не говорит он… У разлома есть побочный эффект: точки его выхода во много раз усиливают любое внушение.
– Какое внушение? – не понял Вэн.
– Любое, я же говорю. В такой точке человек становится восприимчив к чему угодно. Разлом стимулирует эту восприимчивость, понимаешь?
– И ваш папа… – охнула Мэй, раскрыв глаза почти, как Мо, – ваш папа решил…