– Ну и что? Разве неправда, что нам устроили выволочку, которая не скоро забудется.
– Замолчите! – воскликнула Леа.
– Но… похоже, девочка, что вам это причиняет боль. Ну же, ну. Я просто пошутил. Давайте покинем этот вокзал. Куда вы направляетесь?
– Не знаю.
– Замечательно. Тогда приглашаю вас со мной отобедать. Обед "как раньше". Пальчики оближите.
– Согласна.
– Не говорите с такой тоской. В своем черном платье вы выглядите так, будто потеряли отца с матерью.
– Умерла моя мать.
– Леа, скорблю вместе с вами. Невозместимая утрата.
Перед вокзалом его ожидала машина с шофером. Открыв заднюю дверцу, Рафаэль помог Леа сесть.
– В газету, – сказал он, усаживаясь.
Какое-то время они ехали молча.
– Расскажите, как это случилось.
– Мама погибла при бомбежке 19 июня.
– В тот момент я находился в Бордо. Проследовал сюда из Тура за правительством. После той дурацкой бомбардировки, унесшей жизни около шестидесяти человек, хотел уже на другой день покинуть Францию. У меня имелось место на борту "Массалии", но потом встретил давнюю приятельницу, которую, к слову сказать, вы знаете, Сару Мюльштейн, пытавшуюся отправить из Франции своего отца. У них были визы, но не было мест. Я уступил им свое.
– Очень великодушно.
– Да нет. Не мог же я оставить в руках у немцев такого исключительного дирижера, как Исраель Лазар!
– Что же сталось с Сарой Мюльштейн?
– Ничего о ней не слышал. 20 июня Бордо объявили открытым городом; 21 июня подписано перемирие. 25, по указу Петена, стало днем национального траура; 27 немцы под звуки оркестра вступили в Бордо, а 30 июня правительство покинуло город. Вы не представляете себе царившего смятения. Что до меня, то я 29 вернулся в Париж. На Всемирном радио, занятом немцами, мне дали понять, что мое присутствие нежелательно. К счастью, с помощью друзей нашел место журналиста в "Пари-Суар". Вот почему я снова здесь. Готовлю репортаж.
Машина остановилась у здания редакции "Маленькой Жиронды", где Рафаэль Маль назначал свои встречи. Он провел Леа в темный, заваленный подшивками газет кабинет.
– Устраивайтесь, я ненадолго. У вас есть что почитать, расширяйте же кругозор, – сказал он ей, показывая на газеты.
Вернувшись через полчаса, он повел ее обедать в "Изысканный каплун".
– Здравствуйте, месье. Ваш столик готов, – с поклоном сказал метрдотель.
– Спасибо, Жан. Что есть сегодня хорошего?
– Немного, месье Маль, – сказал тот, отодвигая стул для Леа. – Могу вам предложить паштет под "Шато-д’Икем", филе барашка с овощами или фаршированного цыпленка. Есть еще некрупная камбала.
– Очень хорошо. А на десерт?
– Шарлотка с клубникой и малиновым сиропом или же профитроли с шоколадом.
– Наверное, мне это снится, – сказала Леа. – Я считала, что в ресторанах еда нормирована.
– Отнюдь нет, мадемуазель. Отнюдь нет.
– Принесите нам паштет с вашим сотерном. Что вы скажете, дорогая моя, относительно филе барашка? Вкуснейшая вещь! Еще пусть подадут бутылку обриона. Сами выберите хороший год.
– Я пришлю к вам официанта.
– Не стоит. Передайте ему, чтобы нам сразу подали сотерн.
– Хорошо, месье.
Оглядываясь по сторонам, Леа спросила:
– Вы часто здесь бываете?
– Время от времени. Цены здесь сумасшедшие. Но теперь все хорошие рестораны безумно дороги. Пока в городе находилось правительство, я чаще бывал в "Катрин". Прекрасный ресторан, его содержит месье Дье, великий кулинар и библиофил, с которым я сцепился из-за года издания "Путешествия в Египет и Нубию" Нордена. Он настаивал на 1775 годе, я на 1757. Прав оказался он.
– Посмотрите, там рассаживаются немецкие офицеры.
– Что же удивительного? Не все они питаются лишь сосисками с капустой. Мне известны многие тонкие знатоки наших вин.
– Конечно, конечно. И все же крайне неприятно.
– К этому, моя дорогая, вам предстоит привыкнуть. Или же примкнуть к генералу де Голлю в Лондоне. Они пробудут здесь, поверьте мне, довольно длительное время.
Официант бережно принес бутылку "Шато-д'Икема" 1918 года.
– Вино победы, – прошептал он на ухо Рафаэлю Малю, показывая бутылку.
Быстро оглянувшись вокруг, тот пробормотал вполголоса:
– Замолчите.
– Быстрее налейте мне этого вина, – протягивая свой бокал, сказала Леа, – чтобы я выпила за победу!
– Почему бы и нет! За победу.
Рафаэль Маль усмехнулся.
Поднимая бокал, Леа громко воскликнула:
– За победу!
Их рюмки прозвенели в тишине, нарушенной лишь веселым смехом девушки.
– Месье, мадемуазель, умоляю вас, – зашептал подбежавший хозяин, глядя на занятый немецкими офицерами столик.
Один из них встал и, поклонившись в сторону Леа, поднял бокал с шампанским:
– Я пью за красоту французских женщин!
– За красоту французских женщин! – подхватили, вставая, его спутники.
Покраснев от гнева, Леа хотела было вскочить. Рафаэль ее удержал.
– Сидите.
– Не хочу оставаться рядом с этими людьми.
– Не будьте смешной, не привлекайте к себе внимания. Это неосторожно. Подумайте о семье.
– Почему вы мне это говорите?
Рафаэль понизил голос:
– Я говорил вам, что приехал готовить репортаж. На самом деле я расследую деятельность подпольной организации, занятой переброской в Испанию некоторых лиц, которые хотели бы или присоединиться к де Голлю, или же добраться до 'Северной Африки.
– Ну и что? Какое отношение это имеет ко мне?
– О, к вам никакого! Но определенные сопоставления позволяют мне заключить, что во главе этой сети вполне может стоять один доминиканец.
– Доминика…
– Да, доминиканец. Как и ваш дядя, известный проповедник отец Адриан Дельмас.
– Какой вздор! Мой дядя совершенно не интересуется политикой.
– В светском обществе Бордо говорят нечто иное.
– Что же?
– Его помощь испанской революции не забыта. Как добрый француз я должен бы донести на него правительству Виши.
– И вы это сделаете?
– Не знаю, не знаю. Попробуйте этот паштет. Чистое наслаждение!
– Не хочу есть.
– Послушайте, Леа. Как вы можете принимать всерьез то, что я говорю? Вы же хорошо знаете, что я не могу не шутить.
– Странная тема для зубоскальства!
– Ешьте, говорю вам.
Чревоугодие непобедимо.
– Хорош, не так ли?
– М… м… м…
– Знаете ли вы, что мы сидим за столиком, за которым был Мандель в момент ареста?
– Нет, я даже не знала, что его арестовали. Думала, что он отплыл на борту "Массалии".
– Он собирался, но по приказу маршала Петена был задержан. Я сидел за соседним столиком. Он заканчивал обедать в обществе актрисы Беатрисы Бретти, когда подошел полковник жандармерии и попросил разрешения к нему обратиться. Продолжая есть черешню, Мандель смерил того взглядом. Через показавшийся мне нескончаемым промежуток времени встал и проследовал за ним. Есть черешню 17 июня! Она стала символом развращенности режима. Полковник ввел его в свой кабинет и объявил об аресте. А одновременно об аресте давнего сотрудника министра, начальника штаба колониальных войск генерала Бюрера.
– Почему же его арестовали?
– Петена убедили, что тот вел заговорщическую деятельность "с намерением не допустить перемирия".
– И чем же все разрешилось?
– Для Манделя – наилучшим образом. Его преемник в министерстве внутренних дел, Помаре, отправился к маршалу, который принял его вместе с министром юстиции Алибером, тем, кто называл Манделя не иначе, как "евреем". Раньше Помаре был весьма крут с маршалом, обвиняя его в том, что, не задушив заговор в зародыше, он совершил тяжелую ошибку. Теперь же Петен потребовал, чтобы доставили Манделл и Бюрера. Бюрер плакал, жалуясь на то, что его, пятизвездного генерала, арестовали в присутствии подчиненных. Что касается Манделя, то тот просто сказал: "Не унижусь перед вами до объяснений. Это вам следовало бы их мне дать".