В кабине, скучно поглядывая на мокрую бетонку и жухло-красный глазок светофора у стартового пункта, сидели в креслах Федор Руссов и Горюнов, на штурманском месте работала с навигационным планшетом флаг-штурман метеоролог Галина Лехнова, женщина крупная, с лицом по-русски красивым и выразительным. Шквальный ветер свистел, обтекая крылья; звон проволочных антенн усиливался гулким фюзеляжем. Ветер давил на низкие, круто замешенные снегом тучи и еле тащил их, тяжелые, над серой, блеклой равниной аэродрома. Мгла висела за бортом самолета.
В льдистом тумане, как тень, пересек бетонку вертолет.
— Богунец из города, — сказал Руссов.
— Ноль восьмой, чего везешь? — спросил по радио Горюнов.
— Сплошной дефицит: два ящика детских сосок, дивчину, инспектора и замполита, — прозвучало в наушниках. — А кто интересуется?
— О пассажирах позаботься. Конец связи, я первый! — сухо ответил Горюнов.
Неспокойно сидит Руссов, ждет не дождется, когда мгла откроет шестой красно-белый бакен на кромке взлетной полосы, тогда можно будет не торопясь с наслаждением подать вперед рычаги управления турбинами и слушать, слушать с полузакрытыми глазами, как свист густеет, набирает силу, будто медленно открывается ревущая пасть огромного зверя, прирученного, но вечно грызущего вставленный в рваные губы железный мундштук. А потом…
— Федя, вынь шило из парашюта, удобнее сидеть будет!
Руссов покосился на улыбающегося Горюнова, ничего не ответил на шутку, прилепил широкие ладони к коленям и замер. Снова посмотрел на комэска и про себя в который раз подивился худобе своего командира. Кости плеч, будто вешалки для кожаной куртки. Сидит, и острые колени почти подбородок подпирают, бороду пышную, каштаново-седую, можно свободно на них положить. Усов нет над мясистой губой, хрящеватый с горбинкой нос будто вклеен между желты ми скулами.
— Радиобуй не забыли?
— Заряжен и проверен. В бомболюке, — ответила Лехнова комэску. Увидев на светофоре блеск огня, Руссов сказал:
— Сейчас зеленый!
— Пока желтый, — тихо ответил по СПУ[2] Горюнов. — Не торопись… Вот теперь взлетай.
Под рев турбин дрожащая бетонка оттолкнула самолет, и он круто полез вверх.
А через несколько минут, оторвав взгляд от экрана метеолокатора Лехнова предупредила о грозе.
— В наших широтах? — усомнился Руссов. — В сто лет раз!
— И все же впереди грозовая наковальня. Если будем обходить, цель под нами откроется позже на двадцать восемь-тридцать минут, — подсчитала Лехнова.
— А кто это нам назначил время выхода? — спросил Руссов.
— Беда, — тихо ответил Горюнов.
— Обойдем, Батя. Омут не самое удобное место для купания.
— Вперед! Вы не возражаете, Галина Терентьевна?
— Нет, но очень боюсь.
— Я тоже.
Самолет срезал первый клуб облака. Потом вошел в следующее, мощное, и вроде бы остановился в грязно-молочном крошеве. Быстро темнело вокруг. На экране пеленгатора гроз часто замигал яркий острый лучик. Горюнов ощупал замки привязных ремней.
Кабину ослепила мокрая ночь. Самолет вздрогнул еще раз и затрясся, загромыхал. Длинные голубые искры лизнули фонарь пилотской кабины, разбежались по металлическим переплетам, и на концах крыльев, казавшихся черными, замерцали короткие кроваво-голубые сполохи. Светящиеся капли стекали к законцовкам консолей, там собирались в яркий комок и отскакивали белыми искрящимися пучками.
Федор Руссов крутил непослушный штурвал, стараясь выдержать курс, и ему казалось, что скрипят не дюралевые ребра машины, а его собственные. Струйки пота вырвались из-под шлемофона, поползли по черным бровям. Горюнов потянулся к нему, вытер платком пот. Руссов благодарно кивнул, но не обернулся: взгляд прилип и не мог оторваться от приборов.
Вверху, на правой стороне кабины, вспыхнула красная лампочка, в наушниках зазуммерило. Тон звука быстро поднялся до свиста.
— Тысяча вольт на сантиметр! — повернув бледнеющее лицо к пилотам, закричала Лехнова и указала пальцем на мерцающие крылья.
Самолет ударила лавина капельной воды и кристаллического льда, то черная, то ярко-белая, как взрыв. Что-то треснуло под приборной доской, и в кабине резко запахло озоном.
Руссов ни разу в жизни не проходил мощного грозового облака, но понимал, что положение аховое. Их шестидесятитонный разведчик для такой стихии просто игрушка. Машина может вызвать на себя концентрированный удар молнии, и тогда… Горюнов опять хотел стереть горячую липкую водицу со смуглого, окаменевшего лица Руссова, но их тела рванулись вверх, привязные ремни больно обжали плечи, не дав повиснуть под потолком кабины.