Все опять поспешили проголосовать «за». — Тогда свободны… Готов к разговору с вами, товарищ замполит. Задание командира эскадрильи получил, но сначала несколько вопросов, если не возражаете.
— Не церемоньтесь, Николай Петрович. Считайте на сегодня меня своим учеником.
Батурин подождал, когда все пилоты вышли из комнаты, поднялся из-за стола, подошел и сел рядом с Донсковым. Вначале их разговор походил на допрос. Батурин спрашивал, а Донсков отвечал коротко и отрывисто.
— Налет на вертолете?
— Три тысячи часов.
— Общий налет?
— Около четырех.
— К каким работам допущены?
— Ко всем.
— Какой тип вертолета вам больше по душе?
— Ми-4.
— Где квартируетесь?
— Пока в гостинице.
— Можете ли завтра приступить к тренировкам?
— Хоть сейчас.
— Отлично, прошу в комнату предварительной подготовки.
Они прошли в другую комнату, залепленную по стенам схемами, картами, красочными выписками из летных документов. Макеты под стеклом. Застекленные шкафы с ветрочетами, навигационными линейками, планшетами и пачками штурманских бортжурналов стояли в ряд напротив окон. Над шкафами во всю длину комнаты — рисунок вертикального разреза Хибинских гор, под ним метеорологическая справка:
«Плато РАСВУМЧОРР
Среднегодовая температура воздуха — 6 градусов.
Снежный покров удерживается 292 дня в году.
Число дней с туманами — 293 дня в году.
Число дней с метелями — 190 дней в году».
«Ишь ты! — подумал Донсков, — почти триста дней в году нелетных!»
Батурин подошел к большой карте Кольского полуострова, точно такой же, какая висит в кабинете комэска, и, взмахнув указкой, начал говорить как по писаному. Донсков прислушивался, как таяла льдинка в его голосе, и замполиту казалось, что он говорит не о районе воздушных перевозок, не о спасательной зоне, а о месте, в котором родился и лучше которого нет на свете.
— Если вы хотите летать, принося пользу и сохранив голову, — говорил Батурин, — то должны любить этот уголок земли, почитать его хозяев, изучить повадки капризной погоды. Полуостров раскинул свои земли на сто тысяч квадратных километров, и каждый километр вы должны знать, как двор своего отца. Сверху вы увидите голубые Умбозеро, Иманрду, Ловозеро, из них рвутся реки, они рассекают тундру и нагорья, но у каждой свой курс бега. Поной и Варгуза, пробежав четыреста верст, ныряют в Белое море, а Воронья, например, тащит воду в море Баренцево. Запомните — пригодится при потере ориентировки, от чего здесь никто из нас не застрахован. Моря дышат циклонами, но даже если вы дастся приличная погода, будьте начеку.
Он рассказывал о полуострове почти с теми же интонациями, как и вчера Горюнов. И не только они, а и те пилоты, о которыми Донсков уже успел побеседовать, знали до камешка и, видно, любили свой край.
— И еще: не забыли вы заповеди вертолетчика при посадках в горах и на лесные поляны?
Донскову было интересно слушать, и он не стал утверждать, что знает их.
— «Хоть ты и не обезьяна, но всегда помни: в полете у тебя длинный хвост», «При посадке в лес передвигай глаза на консоли!», «Если «шаг-газ» стал «резиновым», значит, земля падает на тебя!» — сказал Батурин, и перед Донсковым память воскресила случаи, когда вертолетчики, забыв, что у их машин длинные хвостовые балки, ломали винты о деревья, концы лопастей превращались в мочалки из-за плохой осмотрительности и расчета. Перед ним встали битые в лесу вертолеты из-за перетяжеления винта на посадке. Мудрые заповеди выработали Время и Опыт.
Через два часа Батурин с Донсковым поднялись на вертолете. Выполнив несколько стандартных полетов по кругу, пошли в «зону». Пока набирали тысячу метров над аэродромом, Батурин курил, откинув голову на верхний обрез спинки сиденья. Неожиданно сказал с нарочитым равнодушием:
— Ястреб как летит? Элегантно, с достоинством, стриж проносится стремительно — только его и видели. А курица? Невысоко, недалеко, неуклюже: много энергии тратит.
Он уколол замполита за чрезмерное старание. И пожалуй, был прав. Донсков сделал первые полеты четко и грамотно, но как ученик. А Батурин хотел увидеть его почерк, манеру полета, достоинства и недостатки раскованной техники пилотирования.
Вираж на вертолете — трудный элемент, уж больно много разных по направлению аэродинамических сил стараются его выбить из правильного законченного круга. Донсков про крутил пару виражей с разрешенным креном в двадцать градусов идеально, потом заложил крен сорок пять. На Батурина не подействовало. Его безразличие царапнуло Донскова, и он, разогнав скорость, завалил вертолет набок. Тюльпан несущего винта встал к горизонту под восемьдесят градусов, и пилотов сильно прижало к креслам. Карие глаза Батурина почти спрятались под веками, и из узких щелок он метнул острый взгляд на приборы. «Ведь не удержит машину!»— подумал он, а Донсков вырезал в небе невидимый чистый круг и торжествовал. Из левого виража переложил вертолет в правый, завершил восьмерку и с чувством собственного достоинства взглянул на Батурина. Голова его опять была откинута на спинку пилотского кресла, глаза полузакрыты.