Густой клуб сигаретного дыма на мгновение прилип к его лицу. Воеводин опустился около ярко раскрашенного конуса прямо на траву и, поморщившись, оторвал от губ замусоленный мокрый окурок.
К нему валко, по-моряцки, шел Павел Горюнов с гитарой. Он вымел сор, навел чистоту в пилотской кабине, заодно, «увел» из зажимов на приборной доске фотокарточку Наташи Луговой, с некоторых пор ставшей «талисманом» Богунца. С сознанием исполненного долга перед товарищами он направился к педанту-инспектору. Пел еле слышно, приблизившись, усилил голос:
…В тундре нас с нетерпением ждут, Мы нужны — лучше доли не требуй! Не случайно приятель-якут Окрестил нас каюрами неба. Время вышло, кончай перекур…— Плывите к вертолету, морячок, — вяло сказал Воеводин, — там и поиграйте. С музыкой веселее работается.
Павел ушел, замолкнув. От домика закричал:
— Инспектора Воеводина просит к телефону начальство!
Полоса Хибинских гор потемнела, потеряла краски, скала Черная Брама уже не плыла в горячих потоках воздуха, а прочно и тяжело сидела на мели. Желтые лоскуты морошки на летном поле спрятались в темно-зеленой траве.
На этот раз пришлось разговаривать с секретарем райкома партии.
— …Вы знакомы с моральным кодексом строителя коммунизма, товарищ? — спросил секретарь после приветствия.
— А вы считаете, что Воздушный кодекс СССР, утвержденный Верховным Советом, противоречит кодексу моральному?
— Не надо риторики, инспектор.
— Логика, товарищ секретарь. Могу только обещать: не три, а полтора часа займут профилактические работы. Весь экипаж и другие люди трудятся хорошо и быстро.
— Поблагодарите их от моего имени, товарищ Воеводин, и поторопите, если возможно… Вы тоже принимаете участие в подготовке вертолета?
— Иду… До свидания!
Во время разговора пепел с «Примы» прожег ему рукав.
* * *Уже в серебряных сумерках привез Паша Горюнов старшего инспектора на базу. От обоих разило бензином и сладковатым запахом авиационного масла. Павел подал Воеводину из машины чемоданчик. Он оказался тяжеловатым. Открыв крышку, инспектор обнаружил под носовым платком завернутый в газету «Полярная правда»… кирпич. На шероховатой поверхности размашистый автограф, написанный черным карандашом: «А. Богунец!»
— Смелость или наглость? — спросил Воеводин Павла.
— Непосредственность! — поспешил ответить тот. — Без зла, кураж это, Иван Иванович. Давайте мне кирпичик, а я вам вот… — и Павел вытащил из кармана костяное узорное ожерелье.
— Откуда у тебя такая ценность?
— Ожников передал в подарок Галине Терентьевне.
— А почему сам не вручил?
— Она его не привечает.
— Тогда передай по назначению ты.
— А вот этого он не хотел! — и Павел показал фигу. — Она все равно ему возвратит…
IXОжников не закричал, а заставил себя проснуться. Вытянулся, тяжело дышал. Грудь, как после лихорадки, пахла уксусом. Он потихоньку, боясь упасть, встал с постели. С закрытыми глазами, вытянув перед собой руки, пошел к окну, натыкаясь по дороге на мебель. Нащупал подоконник, холодный и гладкий, скользя пальцами по раме, подобрался к форточке и открыл ее. Струю влажного хвойного воздуха поймал широко открытым ртом, глотнул. Потом медленно открыл веки.
Да, это был сон, цветной, липкий, знакомый, как много раз читаная книга. Сначала желтый пивной ларек у Глебучева оврага. Косоглазый упрямый парень в куцей кепчонке, длинном пиджаке и в широких полосатых брюках с напуском на хромовые сапоги. Он покровительственно хлопает по плечу и пыхтит в ухо: «Надо будет еще железок с ксивами, подходи сюда, кореш!» Ноги несут от ларька, а в кармане две бронзовые медали, выменянные на связку сушеной воблы… Сине-желто-зеленый круг. В радуге Волга и полукольцо лесистых гор. Спектр потемнел, круг сузился и как бы выстрелил его на Сенной базар. Ярко-красный плакат, палец красноармейца прицелился в его переносицу: «Что ты сделал для фронта?» Спины, руки, разинутые рты с золотыми зубами, выпученные от самогона и жадности глаза. Вместо плаката — старушка. Живая. Согбенная, тощенькая, в широком солдатском бушлате и драной пепельной шальке. Она ловит его взгляд, кланяется, почти шепчет: «Серебряная. От мужа осталась, упокой его душу, боже! — крестится. — Не украла я. От мужа… Хлебцем возьму. Или маслицем». Он выхватывает из сморщенной ладони кусочек белого металла, который дают солдатам за отвагу, взвешивает на своей пухлой руке и сует бабке четвертинку касторки и пайку хлеба. Хочет уйти и не может. Тесным стал черный круг. Он уже давит на плечи, сжимает горло, грудь. И не круг — тиски…