За девяносто минут, показавшихся им вечностью, они подняли на борт четырнадцать человек (в нормальной обстановке на это требуется менее получаса) — весь экипаж танкера, кроме капитана, медлительного увальня.
Капитан поймал конец с обледенелой люлькой-плетенкой, с трудом отодрал от палубы что-то тяжелое и уронил в люльку. Под светом прожектора предмет тускло мигнул желтым.
— Денежный ящик! — прошипел Батурин и чуть не проглотил от возмущения фильтр давно потухшей сигареты. — Тяни чертову суму!
Взвизгнула бортовая лебедка и втащила в дверь вертолета… медный колокол. И тут Батурин потерял палубу, она уплыла в темь, а вертолет метнуло под машину Горюнова. Ритм парного танца нарушился. Пришлось снова подлаживаться под взмах волновых качелей, и все из-за чудачества капитана, решившего спасти медяшку…
Вытащили старика! До базы долететь не было сил, сели на берегу. Развели костер, полегли вокруг него на снег пластом. Вяло и не совсем приличными словами ругали капитана, предполагая, что он не понимает по-русски. А он не вылезал из грузовой кабины и молчал. И уже на аэродроме ОСА, когда выбросили на снег злополучную рынду и он узнал, что танкер переломило на волне, погладил морской волк желтый холодный бок колокола, туго сжал дряблые сизы веки, потер их шершавой соленой ладонью.
— Третий раз я его вытаскиваль, — сказал и снова погладил колокол. — Три раз! — невпопад поправился он.
— Трижды тонули, кэп? — спросил подошедший к спасенному Богунец.
Капитан показал два пальца.
— Раз спасал, — сказал он и повернулся к Горюнову: — Теперь я все, поплавался! Бери его… товарищ… ин презент.
— Дорогой подарок, капитан, — ваша память о море. Да и зачем нам заморские сувениры? — отказался Горюнов.
— Его звать Маруся. Понимай? Пятьдесят лет прошло, я тащил русский яхта. Украл яхта море. Я взял люди. Русский лоцман презентовал мне рында. Бим-бом далеко слушают, тут ноет, — и норвежец хлопнул себя по груди.
Горюнов включил карманный фонарик, и пучок света метнулся от его ног по снегу к колоколу, и вдруг глухо стукну ло сердце: на тонко заледеневшем боку бугрилась старорусская вязь: «Мария. Санктъ-Петербург, 1883 г.». Этот колокол был отлит до того, как на берегу незамерзающего Кольского залива в 1916 году возник бревенчатый поселок и был назван в честь царской фамилии Романов-на-Мурмане. Когда же начали бороздить русские корабли это суровое море? Точно ли знают люди, кто первым прошел в серых водах Баренца? Не таит ли в себе эта рында голоса первых мореходцев? Поэтому лживы слова одного из царских губернаторов Севера маркиза де Траверсе: «Мурман — земля необетованная, там могут жить два петуха да три курицы!» Здесь еще до посланцев царя были и жили русские люди.
— Подумай, отец, ведь это ваша молодость. Колокол по праву принадлежит вам. Музейная редкость, да еще с легендой, — большие деньги в Норвегии. Колокол — единственное, что осталось от вашей посудины, — говорил Горюнов и, нервно теребя чуть отросшую бородку, думал: «Неужели не отдаст, отступит? Ведь сам предложил!»
Тут к уху старого капитана наклонился Антон Богунец.
— Не уговаривай! — остановил его Горюнов.
— Да нет, — понял капитан. — Он мелкая сувенир просит… нет, часы, трубка — не могу, а рында бери, товарищ. Судна нет — большая страховка остался. В трюмах вода — балласт был. Бери, не обиясай старого моряка…
Подошел трактор с санным домиком на прицепе. Горюнов поспешно шагнул к рынде, оторвал ее, пристывшую к снегу… Теперь она на колокольне. У нее ясный тревожный звон. Спокойно на море, и летчики уходят в тайгу, на озера, «разряжаются» от «готовности номер один» с ружьем или удочкой. Горюнов отпускает их, зная, что звон судового колокола слышно в тундре полярной ночью на пятьдесят километров, днем — на тридцать с гаком. Каждый экипаж помнит, сколько ударов колокола зовут на базу именно его, а беспрерывный бой — общая тревога. И говорят друг другу летчики: «Маруся зовет, поспешай!», «Поспешай, где-то море пасть разинуло!»
— Владимир Максимович, ты что, оглох?.. Я спрашиваю, не пригласить ли к нам Богунца?
Не сразу воспринял Донсков голос Батурина. Взял с блюдечка конфету, развернул, откусил.
— Нет Богунца.
— Он уже три дня на базе, — подсказала Наташа.
— Нет в наличии Богунца. — Донсков отправил в рот вторую половину конфеты. — Вернее, он в городке, но достать его трудно. Сидит за решеткой в темнице сырой.