— Ух-а! Ух-а! Ух-а! — проухал Донсков и растянулся на животе, всматриваясь в сторону, откуда донеслись первые звуки.
Блеснул огонек ручного фонаря: две короткие и одна длинная вспышка. Сомнений не было: свой!
— Вов-ка-а!
Басовитый скрипучий голос Корота вызвал бурное ликование. Донсков вскочил, хотел ответить во все горло и… не мог вспомнить, как же зовут товарища. Ну же, ну! Собери мыслю, оболтус! Боцман, Боцман — чертова кличка вертится на языке. Корот. А как звать, звать как? Этот крестьянин не был интересным. Сильный, грубый парень, старательный служака — и только! Злой еще. Всегда казался немного туповатым. Но ты не можешь сказать, что он плохой товарищ! Ты должен знать его имя… Вспомни хотя бы отчество. Что-то историческое, древнее, казацкое. Лихой набег… блеск сабель… оброненная люлька…
— Тарасы-ыч! — завопил Донсков во всю мочь и бросился навстречу.
Через несколько минут они сидели на утоптанном снегу под деревом и за обе щеки уплетали холодный яичный омлет из неприкосновенного запаса. Сидели, тесно прижавшись друг к другу, хотя совсем не мерзли в теплом обмундировании. Корот, зажевывая некоторые слова, рассказывал, и Донсков с завистью признался себе, что Корот видел больше, чувствовал себя в воздушной передряге спокойней, уверенней, зрячей.
— Когда эскадра влопалась в заградогонь, буксировщики трошки паникнули, начали метаться, лезть друг на друга. А тут еще прямое попадание в планер соседнего звена, который справа от тебя шел. Я помню, у нас в селе хата пылала так же червонно. Потом враз загасла. Чего не жуешь? Ты уже топал один, Борька Романовский тоже, видно, оторвался, та мой буксир повернул назад. Чего не жрешь-то?
— Хочешь? На.
— Сгодится. Так вот, крутанул меня буксир и прет домой. Я его подергал за хвост, а он хоть бы хны! Волокет меня назад, и все, а вы уже шуруете к партизанам. Я и отцепился.
— Ну и дурак!
— Как понимать-то?
— Ты же видел: высоты не хватит. К немцам решил упасть?
Корот заговорил не сразу. Нож противно скоблил по консервной банке. Но если бы Донсков обратил внимание на руки товарища, заметил бы, как они сжали нож и банку. Жесть сплющилась, и Корот отбросил банку в сторону. Но он еще заставил себя неторопливо вытереть лезвие, рукавом — губы и потом сказал:
— За такие слова могу покалечить… Ты всегда считал меня придурком и солдафоном. Дело твое. Только погляди в зеркало, хлопец. Воображаешь себя центропупом, вокруг которого все крутится. А в самом деле? Лопаешься от великого самомнения! Погоди, не взбрыкивай, слухай начистоту!
Оба понимали: разговор не ко времени. Он, конечно, должен был состояться, но почему здесь, в незнакомом опасном лесу? Бойцы с брачком в характере, безответственные? Или просто зеленая юность не хотела оставить за соперником последнего слова? Пожалуй, нет. Два сильных и непохожих характера редко сближаются в обыденной обстановке. Нужны подходящее место и эмоциональный толчок. Нужно зримое действие, два взгляда. Тогда один глубже понимает суть другого.
Минуты две они препирались, вспоминали все зигзаги в поведении друг друга, потом замолчали, жуя галеты и не чувствуя их вкуса. И уже почти миролюбиво Корот сказал:
— Есть в тебе и стоящее, Володька. Поэтому и жалкую: ложка дегтя портит бочку меда. А высоты у меня хватало трохи дальше пролететь. Просто не хотел покинуть тебя.
У Донскова еще не пропало возбуждение, и он вскочил.
— Благодетель, значит? Пошел ты, рыжий, знаешь куда?
— Я все равно не дотянул бы до площадки. Вдвоем сподручнее.
— Ты мог еще на шаг приблизиться к цели! Ты не дурак и не солдафон, Корот, ты просто слюнтяй!
— Дякую, товарищ! Убедил. А ты бешеный… И все равно я не корю себя, что близость партизанского костерка поменял на соседство с тобой.
Добрые слова Корота не пропали даром. Донсков остыл, сел рядом с товарищем и обнял его за плечи.
— Ладно, извини! Давай решать, что дальше?
Об этом каждый думал с момента приземления. Но задать вопрос должен был менее выдержанный, более торопливый. Раньше была игра в спокойствие. У каждой игры есть конец. Когда они поняли это, то за каждым словом их спора прятался именно вопрос: «Что дальше?» Кто спросит, тот признает другого старшим. Корот прожил двадцать одну зиму, он был сыном лесов и степей. Донсков — семнадцать и жизнь знал в основном по книгам. Донсков признал Корота более мудрым. И тот ответил четко, будто всю жизнь только и решал такие головоломки: