— Причина аварийности в другом. Беседуя с Романовским…
— При чем здесь он? Нашли авторитет! Он получил за своего пилота первый выговор и, надеюсь, не последний.
— Как это понимать?
— …Я о вас говорил в управлении, Сурен Карапетович. Вы хороший человек, принципиальный коммунист, грамотный руководитель, но работать нам вместе — только портить друг другу карьеру. У вас болеет дочь. Что-то с легкими… климат… Так ведь?
— Ну?
— Напишите заявление. Начальник управления мой старый друг, вместе когда-то учились, дружим семьями. Он поддержит, и вы переедете ближе к родным местам. Адлер устроит? Или Минеральные Воды?
— Заманчиво! С войны не был на Кавказе.
— Там вы можете попасть в аппарат политотдела, — продолжал Терепченко. — Если согласны, сегодня же свяжемся с Куйбышевом.
— Мне нравится работать здесь.
— Какая разница, где… Вся земля — огромная сцена, вся жизнь — бесконечный спектакль.
— Все люди куклы! — с иронией подсказал Аракелян.
— Я так не говорил.
— Думаете похоже… А уезжать я все-таки не собираюсь, — сказал Аракелян, отвернулся и зашагал в сторону аэровокзала.
Нужно было обойти привокзальный парк, огороженный метровой литой решеткой. Аракелян украдкой осмотрелся, озорно сверкнул белками черных глаз и, опершись здоровой рукой о решетку, легко перемахнул в парк. В нескольких шагах перед собой увидел парня в аэрофлотовской форме. Тот прятался за стволом дерева и смотрел на аллею, по которой к самолету Ил-14 шла стюардесса, нагруженная свертками и пакетами. Через плечо у нее еще висел и рюкзак.
— А я бы подошел, Пробкин! — вдруг громко сказал Аракелян и почесал горбатый нос.
Семен вздрогнул и обернулся.
— У нас на Кавказе говорят: действуй по зову сердца, оно редко ошибается, слушайся зова души, обиду держи только на врага!
Аракелян поправил галстук пилоту и, касаясь пальцами зеленых веток лип, пошел к аэровокзалу, провожаемый удивленным взглядом Семена Пробкина.
* * *Комиссию из Москвы возглавлял генерал-лейтенант Смирнов, низенький полный человек с едва серебрящейся головой и веселыми глазами в тяжелых, словно набухших от многолетней бессонницы веках. Он шел от самолета вместе с Терепченко и, поглаживая пышные приохренные табаком усы, говорил:
— Хорошо-то у вас как! Замечательно! Цветы кто рассаживал?
— Цветовода имеем.
— На должности слесаря? А? На перроне всегда такой порядок?
— Так точно, товарищ генерал! — по-военному ответил Терепченко.
Смирнов хитро покосился на него, будто знал, что субботу и воскресенье половина отряда подметала и чистила территорию, драила полы в пассажирских залах, а командиры всех рангов «авралили» над запущенной документацией.
— Может быть, закусите с дороги? — предложил Терепченко.
— Пойдем сразу к людям, командир.
— Дано указание собраться всем в актовом зале.
— Отставить! Мне армейская система опроса больше по душе.
— Я не служил, товарищ генерал.
— Откуда же «Так точно!»?.. В войну где пребывали?
— Шеф-пилотом на номерном комбинате.
— Тогда сделайте вот так… — Смирнов остановился, вынул из кармана кожаный кисет с трубкой, начал набивать ее табаком. — Соберите рядовых пилотов отдельно, техников отдельно. Остальных — от командира звена до комэска — тоже отдельно. В каждую группу придут члены комиссии. Я побеседую с командирами.
— А руководящий состав отряда? — забеспокоился Терепченко.
— С вами после. Пока замените средних командиров на их рабочих местах. — Смирнов пыхнул дымком. — Да, хороши газоны, особенно вон тот красный ряд.
— Маки.
— А по-моему, гладиолусы?
— Так точно, гладиолусы!
— Вы правы — маки. Без очков не сразу разглядел. Любите цветы?
— Кто их не любит!
— А ведь они наверняка унесли кругленькую сумму из сметы отряда?
Терепченко хотел ответить, что это затея парторга, что цветы посажены вопреки его воле и деньги на них дал профсоюз, но, не сумев до конца понять смысл вопроса генерала, ответил словами Аракеляна:
— Радость для людей тоже входит в смету социализма.
Смирнов широко улыбнулся и пошел искать комнату эскадрильи.
При виде его командиры встали.
— Вольно, товарищи. Здравствуйте!
Он прошел к столу, достал очки и, протирая стекла замшей, близоруко щурясь, рассматривал людей. Взгляд остановился на Романовском. Пухлые веки генерала дрогнули, он торопливо надел очки и подался вперед.
Романовский поднялся со стула.
— Здравия желаю, товарищ генерал!