Глава вторая. Бесцветный лес.
Серый пейзаж за окномс оранжевой капелькой солнца,как будто ноябрьским днёмпродрогший ребёнок смеётся...По улицам, паркам и скверам,представившись мелким дождём,под небом пронзительно белым,призрак бродил с огонькомот кем-то оставленных спичек,но гасли огни на ветру,как гаснут фантазии птичьи,когда заприметят зарю.И глядя на капельку-пламяна мокрой обугленной ножке,он вспомнил, как вымок, играя,а мама звала из окошка...И глядя на капельку-пламя,как солнце на пасмурном небе,он видел оттенки из рая,в котором пока ещё не был.
Я прочитал несколько страниц и положил тетрадь Тео на полку. Нет, дело не в том, что мне не хотелось читать дальше, просто я и сам погружался в воспоминания о детстве, юности и первой любви... Первой и последней в моей жизни. Её имя Изабель. Мы познакомились в школе искусств. Мне было лет десять, а ей двумя годами меньше. Она занималась в балетном классе, а я на том же этаже, направо по коридору, проводил вечерние часы за нудными уроками рисования. Помню, мы целую четверть, не меньше, рисовали карандашом гипсовую голову, на которую наша педагогиня направляла световой прибор с разных сторон: рисующий свет, контровой, моделирующий... К концу четверти я уже не мог смотреть на предметы в свете настольных ламп или витрины магазинов вблизи уличных фонарей без того, чтобы не спросить себя: контровой или моделирующий?В то время мама не разрешала мне возвращаться из школы искусств одному: дом наш находился на другом конце города, а из всех автобусов, что проезжали мимо остановки "Школа искусств", на нашу улицу заезжали, проделав крюк , только два – "семёрка" и под номером 134, и мама беспокоилась, что я перепутаю номер автобуса и не найду дорогу к дому... А я, как видите, и до сих пор помню номера тех автобусов, что привозили нас на нашу тоскливо-родную улицу с разбитым фонарем под липой, грушевыми деревьями, которые редко приносили плоды, и старым книжным магазинчиком, что вот-вот должны были закрыть из-за нерентабельности. До шестого класса мама сама забирала меня из школы искусств и отвозила домой на автобусе, придерживая за руку в пятнах краски.И вот, той осенью, когда мне было лет десять, мама однажды задержалась на церковной службе – накануне Покрова Пресвятой Богородицы, если я ничего не перепутал, и я болтался по школе искусств, не зная, чем бы себя занять... Сперва я попил приторно-сладкий кофе из автомата, хотя мама не разрешала мне пить кофе, потом долго-долго смотрел на рыбок в аквариуме, а когда они совсем уж наскучили мне, прошёл по коридору налево и заглянул в танцевальный класс – дверь была приоткрыта и мой по-детски любопытный взор привлекли зеркала, в которых отражались девочки в балетных пачках... В белых-белых, нежно-розовых и пастельно-голубых – все эти балетные пачки напомнили мне пастельные мелки... Последний луч заката, отражаясь в зеркале, скользил по оголённым плечам и голубой пачке Изабель – темноволосой девочки с веснушками, которые я, кажется, разглядел ещё издалека, хотя, возможно, дорисовал её портрет в своих воспоминаниях позже, когда привык к её лицу и хорошо его изучил. Так вот, я смотрел на эту милую девочку с веснушками, так старательно поднимающую ногу выше головы, и на её отражение в зеркальной стене – как раз над ней преломлялся ускользающий солнечный луч и немного окрашивал её кожу в розовый, и в какой-то момент Изабель тоже меня увидела (наверное, в зеркале), после чего пожаловалась учительнице, что там, за приоткрытой дверью, подглядывает мальчик. Я испугался, что меня отругают и пристыдят, и мигом убежал, резко захлопнув за собой дверь, хотя вряд ли учительница танцев рассердилась бы на меня... Недели через три после того происшествия мы с Изабель много болтали обо всём на свете и бегали наперегонки на каждом перерыве... И я волей-неволей всё-таки познакомился с той немолодой балериной с туго затянутым пучком... Вообще-то она оказалась довольно приятной, даже ласковой женщиной – не то, что наша педагогиня по ИЗО... Та ругала меня на каждом уроке за то, что я нерасторопный, вечно проливаю то краски, то грязную воду из стакана с кисточками, и непременно выговаривала моей матери, что я ленивый мальчик, или считаю ворон на занятиях, или ни капли не стараюсь... А я всего лишь хотел рисовать то, что рождалось в моём воображении и играло там всеми цветами радуги, а не гипсовую голову без лица.Но мама, увы, пришла к выводу, что мне не хватает таланта, и в мои одиннадцать с половиной лет отвела меня в лабораторию, где мне вкололи гены какого-то неизвестного, но многообещающего, по словам директора школы искусств, художника из Испании.Накануне операции нас с мамой привели на выставку, а точнее на ярмарку изобразительного искусства, и ей понравились натюрморты, на которых тот художник, мой будущий донор, изобразил солнечного цвета апельсины с голубовато-зелеными прожилками, чем-то похожими, как мне показалось, на вены.Вообще-то мама не хотела отдавать меня в художественный класс, но я начал рисовать карандашами до того, как научился говорить, причём не только на обоях и не только солнышко, облака и птичек галочками, так что маме пришлось признать во мне эту склонность, унаследованную от отца.Живописец, по словам директора, являлся чрезвычайно одарённым молодым человеком, но нищим и непризнанным:– Но к счастью, научно-технический прогресс не стоит на месте, генная инженерия дарит молодому художнику возможность продать набор генов, в которой, вероятно, и зашифрован его художественный талант... Если вы решитесь провести операцию, ваш мальчик – конечно, и без того очень способный – далеко пойдет... Пройдя геномодернизацию, он никогда не повторит судьбу своего отца... Да, ваш покойный муж был замечательный художник, я всегда им восхищался... Мне жаль, что признания он так и не снискал... – повторял директор школы искусств, поправляя очки в роговой оправе над большим носом с горбинкой. Почему -то нос с горбинкой – это всё, что мне запомнилось достаточно хорошо из черт его лица и внешности в целом... Какого цвета были его глаза? Был он седой или лысый? Этого я не помню. Позже до меня дошел слух, что учителям и директорам школ – в том числе, и музыкальных , и школ искусств, и спортивных секций, и студий – выплачивали премии за каждую проведенную геномодернизацию ученика. И мама отдала все свои сбережения, чтобы купить этот уникальный набор генов... Она откладывала средства на мою учёбу в университете, но апельсиновые натюрморты склонили её к выбору в пользу моей геномодернизации.В последние годы жизни тот испанец писал лишь мрачные бесцветные картины, на которых кое-как угадывались голый лес и множество странных, инопланетных зверей и птиц, а скончался он, не дожив до старости и при загадочных обстоятельствах, как написали о том в колонке одного журнала о современном искусстве. Жаль, мама не могла знать, что случится с бедных художником, а потом и со мной, в будущем.Когда мы возвращались домой из лаборатории, мама свернула к магазинчику "Овощи-фрукты", а я, сонный после операции под наркозом, которую пришлось пережить накануне вечером, медленно и нехотя ковылял за ней, накинув на голову большой капюшон и глядя себе под ноги. Накрапывал теплый весенний дождь. Я, казалось, ни о чем не думал и только с удовольствием наступал в лужи, посматривая, не видит ли меня мама... Помню, в мага