— Может, и будет, — упавшим голосом согласился Федя. Его блестящий план двойной помощи — фронту и тылу — разлетелся в пух и прах.
Появился Горбунов. Увидал плоды труда, но на смех ребят не поднял, обрадовался даже.
— Честное слово, хлопчики, вы — молодцы! А ты, Оксана, в маму работница! Мне этот бересклет во сне снится, кажется, уж лучше с самого бы кожу драли…
Забрал кору, корневища опустил в воду, ушел в дом и вынес полуметровую квадратную плиту подсолнечного жмыха.
— Вас четверо, как раз поровну разделите.
Попрощались мальчишки с Оксаной, пошли домой.
Пальцы у Феди ныли, но было ему все-таки хорошо. Пусть маленькая вышла польза, но все-таки польза.
— Хороший жмышок, жирный! — похвалил Яшка. — Моим карапузам — праздник.
Федя разломил свой кусок пополам и половину отдал Яшке.
— Возьми.
— Ну уж нет, — сказал Яшка. — Этот жмых мы честным трудом заработали. Его грех раздавать.
— А я не раздаю — делюсь, — сказал Федя.
— И я тоже, — разломил свой кусок жмыха Кук. — Нам с мамой и половины вполне достаточно.
— Ладно, ребята! Спасибо! Вернется с войны отец — пир на весь мир устроим!
Глава восьмая
На бревне, у ворот, сидели и курили отцовские лесники: мужиков, с Горбуновым, трое, остальные — женщины. Мужики в форменных, довоенных еще, фуражках, женщины в платках.
«На собрание приехали! — возмутился Федя. — Как им только не стыдно в платках в район приезжать?» Самому Феде было стыдно. Отчего это женщины форму носить не любят? Приказывай им, не приказывай. Он мог бы пройти в дом через парадное, но пошел двором, мимо лесников: узнают его или не узнают. В других лесничествах узнавали: «Вылитый отец!»
Феде нравилось быть похожим на отца. Отца все хвалили, называли добрым. Ругали его одни хапуги: сам воровать не умеет и другим не дает.
— А ведь это старший сынок лесничего! — подскочил с бревна, срывая фуражечку, пожилой, но очень проворный человек.
Волос у него как бы и не было, а был тонкий, тоньше паутины, пушок, бесцветный, клочковатый. Припадая на правую ногу, лесник открыл перед Федей калитку и затараторил:
— А я тебя, милый, жду. Тебя, тебя! Вот именно. Погляди-ка, милый, чего раздобыл, памятуя, что у лесничего нашего лесничок подрастает.
— Нам по ежику дядя Митрофан Митрофаныч привез! — кинулись к Феде Милка и Феликс. — А тебе — лисенка!
— Лисенка! Вот именно! — заулыбался Митрофан Митрофаныч и, забегая перед Федей, манил его изуродованной, без указательного пальца рукой.
В глубине двора, в клетке из досок, билось рыжее пламя. Бабка Вера была тут как тут, губки поджаты, глазки умные.
— Всех кур передушит!
— Огневка! — прошептал Федя, садясь на землю возле клетки.
— Огонь! Живой огонь! Гляди, руку не сунь! — предупредил Митрофан Митрофаныч, и Федя опять увидал, что у лесника нет указательного пальца.
«На войне был», — подумал Федя уважительно.
— Спасибо вам! — сказал он. — Вы не беспокойтесь за него. Я его буду любить.
— Мы кормили лисенка, не ест, а наши ежики едят! — похвастала Милка.
— Не едят, а молоко пьют, — уточнил Феликс.
— Молоко для них настоящая еда, — заупрямилась Милка. — Есть существа, которые едят, а есть, которые только пьют.
— Хе-хе! — в кулак хохотнул Митрофан Митрофаныч. — Беда с вами, с ребятами! Ну, играйте, а нам пора речи слушать. Вон хозяин из конторы вышел.
Отец отворил калитку и позвал лесников во двор.
— Федя, — сказал он, — возьми ребят и ступайте домой. С лисенком еще наиграешься. У нас производственное совещание. В конторе и тесно, и душно.
— Папа! — взмолился Феликс.
— Потом, потом! — и заулыбался мимо ребят. — О, как вам идет наша лесная фуражка!
Это было сказано подошедшей Цуриной жене.
— Лесник — высший класс! — прохрипел тотчас Горбунов.
Лесники рассаживались на досках, на телегах, отец слегка нахмурился, голос у него загустел:
— Итак, товарищи, обсудим наши показатели за третий квартал.
Федя на цыпочках взошел на крыльцо и скорей домой: поесть и бежать трезвонить о лисенке. Только вот кому первому рассказать? Оксане, кому же еще?
— Федя! — сказала мама. — Митрофан Митрофаныч жмых привез. Чудесный жмых, почти халва. Но — не просить! Получите после обеда.
«Оксану угощу», — обрадовался Федя.
На обед прибежала из столовой тетя Люся.
— На полчасика отпросилась. Евгения! Милка, мама Вера! Глядите.
Она спрятала руки за спину, а потом и выставила правую напоказ.