— Есть.
— Да, еще понаблюдайте за Ручьевым.
— Есть. Товарищ гвардии старший лейтенант, по-моему, он последнее время в полном порядке, я вам докладывал. Прыжок его явно вдохновил. Старается.
— Знаю, знаю, но все равно. Выход — это такое дело, когда молодого солдата как на ладони видно.
Копылов продолжал изучать задачу. Разговор прервал бортмеханик, появившийся из кабины летчиков. Похлопав указательным пальцем по своим наручным часам, он выразительно дважды махнул в их сторону растопыренной пятерней.
Копылов кивнул головой.
Оставалось десять минут. Лейтенант Грачев вышел к десантникам, бортмеханик вернулся в кабину, Копылов остался один.
Он сидел, нахмурив лоб, вглядываясь в иллюминатор. Полет длился уже три часа. Рассвело. Молочная белизна облаков закрывала зимнее солнце, но белые поля и леса светились под крылом самолета, хорошо просматривались поселки, темные ленты шоссе, тонкие лесенки железной дороги, жучки-машины, ползущие по дорогам.
Уж какой раз Копылов отправлялся на подобный «выход» — сложное, многодневное учение, проводившееся один раз зимой, один раз летом и имевшее целью всесторонне проверить боевую и физическую подготовку солдат. И, мысленно добавил Копылов, морально-волевую. Для молодых солдат в первую очередь морально-волевую.
Он вспомнил такой выход, когда был еще в училище, курсантом. И другой, когда стал офицером. И представлял себя на месте своих солдат. Вот сидят они сейчас там, в холодном чреве самолета, — кто дремлет, кто волнуется, кто, устав от долгого полета, задумался о чем-нибудь своем.
Они, разумеется, слышали от «старичков» об учениях.
Как закаляется сталь? Огнем.
А человеческая воля? Наверное, тоже огнем.
Огонь бывает разный. Не всегда это огонь выстрелов, взрывов, пожаров.
Иногда внутренний, неистребимо и жгуче горит он в сердцах.
Он может быть сначала совсем маленьким. Совсем слабым, подобно спичечной вспышке. Но разгорается все сильней и сильней. И вот уже мощно полыхает, И нельзя его погасить.
Только вместе с жизнью.
Костер тем ярче, чем больше заваливают его сучьями.
Чем больше испытаний выпадает на долю сильного, тем закаленней становится он. Ну, а если слабый… Что ж, слабый огонек костра можно тоже засыпать, навалив на него слишком много.
Конечно, учения не война.
Но и на них закаляются, мужают, зреют солдаты. Чем ближе учение к боевой обстановке, тем скорее солдат превращается в воина.
…Из кабины летчиков торопливо вышел бортмеханик и кивнул Копылову.
Копылов застегнул шлем, уложил в планшет карту, направился к месту выпускающего.
Створки люка быстро открылись. В самолет ворвался шум моторов, ледяной ветер.
Десантники вставали, переминались, поворачивались в затылок друг другу.
Взоры всех были устремлены на три сигнальные лампы, похожие на огромные цветные кнопки.
Зажглась желтая. Выпускающий, лейтенант Грачев, приоткрыл левую дверцу.
Зажглась зеленая лампа, а сирена заревела часто и настойчиво.
Один за другим, со сказочной быстротой, парашютисты посыпались в люк. Последним в потоке, так, чтобы на земле оказаться в середине подразделения, прыгнул Копылов.
В то же мгновение выпускающий открыл правую дверцу, и вниз ринулись десантники второго потока. Наконец прыгнул лейтенант Грачев.
…Белое небо, белые облака, белый снег, белые маскхалаты.
Так и приземлились десантники, почти не различимые и с близкого расстояния.
Прошли минуты с тех пор, как они покинули самолет, и вот уже, сбросив подвесные системы, надев лыжи, они стоят, готовые к выполнению задания.
Цепочкой, в затылок друг другу, ритмично взмахивая палками, лыжники минуют широкую поляну, где приземлился десант, и исчезают в гуще заснеженного ельника…
Взвод двигался бесшумно и быстро, хоть идти было нелегко. Приходилось лавировать между молодых елок, стоявших на пути белыми упрямыми пирамидками, перелезать через упавшие стволы, кое-где просто продираться сквозь податливую, колючую стену.