Дети спаслись от опасности быть покалеченными, но оказались под хлынувшим с небес водопадом. Мгновенно они промокли насквозь, и искать укрытия уже не было смысла. Дождь был теплым, мальчики скользили на глинистой дороге и падали, но ливень сразу же смывал грязь с их спин и задниц. Оно бы и ничего, было от чего веселиться, но вдруг наступившие посреди дня сумерки пронзил блеск молнии, и прямо над головами загрохотало. Привычные к таким проявлениям стихии приятели Камилла весело заорали:
- Мамагилдырок!
Камилла охватил страх, особенно, когда молнии стали непрерывно одна за другой прочерчивать небо то над ними, то спереди, то сзади. Гром гремел не переставая, раскаты, казалось, взгромождались друг на друга, низвергались и разрывались, катились по небу большими шарами и, взрываясь, рассыпались малыми ядрами, которые, попеременно отскакивая то от земли, то от туч, исчезали вдали. Камиллу хотелось сейчас быть рядом с мамой и с папой, в сухом помещении, в безопасности.
…Страх перед бурными проявлениями стихии, как Камилл имел возможность убедиться впоследствии, превосходил страх перед падающими с неба бомбами. Во время дневных бомбежек он неоднократно со своими приятелями, теми, уже далекими от него, стоял где-нибудь на крыльце или лежал в каких-нибудь кустах, и смотрели они на пикирующие на городские кварталы советские бомбардировщики, а были люди там живущие уже, как видно, не советскими, так как жили под немцем, в оккупации. А когда немцы убегали, а наши войска входили в город, то бомбили неизвестно чьих, привыкших уже ко всяким напастям, все - и наши, и немцы. Когда бомба свистела, мальчишки знали, что упадет она не близко. Когда же после того, как пикировавший со страшным воем самолет отваливал, свиста бомбы не было слышно, то многоопытные ребятишки ложились на землю и закрывали головы руками. Но вот ночные бомбардировки были очень неприятны - лежали тогда Камилл с мамой во время налета под кроватью, ибо считалось, что кроватная сетка спасает от рухнувших стен.
... Грома гремели не переставая, новые друзья Камилла уже устали орать и прыгать, и все поплелись все же под какое-нибудь укрытие. Неподалеку оказалась небольшая постройка - три стены и соломенно-земляная крыша, туда все они и забрались. Сняв с себя нехитрые летние одеяния, мальчики остались голенькими, и стали отжимать воду из своих рубашек и штанишек. Одежда узбечат была предельно проста: штаны на затягивающемся шнуре длиной до колен из светлой домотканой бязи и из такой же бязи рубашки без привычного нам отложного воротника.
Гроза бушевала еще с полчаса, и внезапно, как и началась, затихла. Через полминуты уже ярко сияло солнце, и по колено в залившей селение воде мальчишки разошлись по домам...
- это из фольклора другого азиатского племени. Но и для жителей обширных плодородных земель в междуречье Сырдарьи и Амударьи абрикосы - важный элемент многовековой материальной культуры. Весной, в первые недели после серой зимы, когда только лук и вялая морковь, - если, конечно не считать пирожков из зеленого клевера, - разнообразят ежедневную еду из дробленого зерна и из надоевших лойи и маша, местных бобовых, весной еще зеленые твердые плоды абрикоса, именуемого здесь урюком, дети и взрослые грызут, посыпая солью, и это довольно вкусно и полезно для организма - в кислых плодах уже много витаминов, а соль, оказывается, способствует лучшему их усвоению. Потом наступают роскошные дни обилия оранжевого цвета в садах, на керамических блюдах, на дастурханах, на зеленых лужайках под деревьями, в больших плоских плетеных корзинах во дворах, на базарах, в руках замызганных ароматной мякотью малышей. Из урюка варят пастилу и разливают ее на камышовые циновки, разостланные на плоских крышах. Рядом на таких же циновках сушатся целые плоды, здесь же разложена под лучами солнца курага - две сцепленные между собой половинки абрикоса, напоминающие раскрытые створки ракушек, которыми устланы песчаные мелководья теплых морей. Косточки съеденных плодов или плодов, использованных для изготовления кураги, высушивают, затем калят в горячих углях и, отсеяв золу, подсаливают их, чуть приоткрывшихся и ставших похожими на фисташки. Все это для зимы, когда липкая грязь, мокрый снег, неслабые морозы, и ни тебе телевизора, ни даже электрического света, а только сиди под одеялом, накрытым на деревянный ящик, под которым на железном сетчатом поддоне горячие уголья того же урючного дерева. Лучшая древесина для очага, для получения долго не остывающих углей - древесина абрикосового дерева. И на вид поленья эти не спутаешь с другими - плотные, желтоватые, с приятным ароматом - вот бы такие для европейских каминов, да где уж!
...Три дня переселенцам выдавали по утрам хлеб из кукурузной муки, а в первый день даже накормили вкусной кашей из неизвестных круп. Уже много позже они узнали, из чего готовят эту кашу, называемую "маш - кичирик". Есть, оказывается, такой зерновой продукт, который созревает в виде крупной грозди из белых круглых зерен размером с пшеничное. Эти белые, склоненные вниз грозди увенчивают высокие кусты, полностью схожие с кукурузными, и называются они джугарой. Кроме джугары в равном количестве в казан засыпают маш - это бобовое с мелкими зелеными плодами, тоже неведомое жителям Крыма. Если в казане еще в небольшом количестве масла или жира был поджарен лук, то каша получается на диво!
Камилл чувствовал себя туристом, открывателем экзотической земли. Все было в диковинку, немного нереальным, иногда ему казалось, что все происходит во сне. Это смутное ощущение ненастоящности каждого мига сохранилось у него на многие годы. Нет, это не было сомнамбулизмом. Камилл сохранял ясность ума, принимал решения и выполнял их, в заботах о ближних был добытчиком и рачительным хозяином, в минуты опасности действовал рационально, против врага строил козни, и они достигали своей цели. Но где-то в подсознании он ощущал существование другой, истинно ему предназначенной, но проходящей мимо него реальности...
Он исследовал новую для него страну. Здесь не только у воды был другой вкус, здесь и воздух был другим, жара здесь была иной, хотя и на его родине бывали знойные дни. Трава и цветы имели другой запах, и Камилл не находил здесь многие хорошо известные ему растения. Птицы здесь были совсем другие. Возле пруда гуляли на поляне пестро раскрашенные удоды, с открывающимся как веер хохолком на голове. Вороны здесь были синими - никогда бы он не поверил, если бы ему прежде об этом кто-то рассказал. В саду дома, где проживали Камилл с мамой и папой, а также бабушка и тети с детьми, на кустах красовались цветы с твердыми и толстыми, будто слепленными из воска, лепестками - разве можно было такое себе представить прежде? Как оказалось, это были цветки граната, но для городского мальчика все это было удивительной экзотикой.
Отца Камилла, профессора Афуз-заде, назначили бригадиром полеводческой бригады из переселенцев-татар. Надо сказать, что перспективы на дальнейшее продвижение по службе у него не было, даже удержаться на этой высокой должности ему вряд ли было дано, - уволили бы за профнепригодностью. Исконный городской житель и потомственный интеллектуал - и вдруг на колхозной плантации! Надо было уходить из этого сельскохозяйственного кооператива. Уйти можно было только в районный центр, в близлежащий город Андижан спецпереселенцу, будь он даже и профессор, пути не было. Выбралась профессорская семья из колхоза имени Основоположника в кишлак, примыкающий к районному центру с интригующе древним названием “Чинабад”. Туда же перебралась вскоре одна из теток, другая же с бабушкой Камилла уехала в более цивилизованную часть Узбекистана - в столичную Ташкентскую область. Благо, что в первые год-два перемещаться в пределах Узбекистана большинству спецпереселенцев было разрешено, если только поставить в известность комендатуру при местном управлении НКВД. Позже, в году сорок шестом, чтобы переехать в другой район или область нужно было получить так называемый "вызов", который выдавала комендатура принимающей стороны, и, если будет на то разрешение комендатуры по месту вашего проживания, вам могли разрешить переезд, но только со специальным сопровождающим из сотрудников НКВД.