А профессору Афуз-заде в столичную область переехать не разрешили...
Глава 10
Для уничтожения еврейского народа, - для "окончательного решения еврейского вопроса", - германские фашисты сконструировали и построили газовые камеры. Советская же власть, то ли в силу технологической слабости, то ли ради экономии средств, решала проблему уничтожения крымских татар древним ассирийско-вавилонским способом - выселить и обречь на вымирание. Власти надеялись, что погибнет весь народ, но мы оказались живучими. Половина народа выжила. Мы всегда обманывали ожидания имперских властей...
Аборигены "Зеленого Острова" - "Ешиль Ада", так называет наш народ свою Отчизну, оказались заброшены в самый центр Азиатского материка. Мы выжили и вскоре наладили свой быт, но не для того, чтобы «укорениться», а чтобы дождаться возвращения на Родину. И стали размножаться, размножаться. Власти испугались, а мы все размножались, размножались, размножались. Семьи крымских татар расползались по чужой земле, но нашей вины в этой экспансии не было. Нас, не помышляющих о чужой земле, насильно поселили на исконной территории других народов, не спросив на то согласия ни у этих народов, ни, тем более, у нас. В самые трудные часы нашего существования мы помнили об отнятой у нас Родине. Умиравшие завещали остающимся вернуться, во что бы то ни стало, на крымскую землю, где возник, развился и обрел самосознание наш этнос.
Многие из людей, которые жили-поживали в тех азиатских краях до нашего прибытия, помогали нам насколько могли, не могущие ничем помочь хотя бы сочувствовали. Но были и такие, которые смеялись над нашей нищетой - это были те, кто сросся с советской властью.
- Смотрите, они ходят босиком! Боже мой, у них даже утюга нет! Опять пришли просить мой керамический таз для стирки, - свой надо иметь! Она просила у меня ножницы постричь волосы ребенку: что за люди, у которых даже ножниц нет! Изольда Михайловна, представьте себе - у них в их хибаре нет ни одной книги!
Эти люди не удивлялись тем, кто просил подать кусочек хлеба - просящих милостыню в войну много было во всех краях тяжело воюющей страны. Их удивляли до презрения люди, живущие рядом с ними и не имеющие самого простого домашнего скарба. Им бесполезно было рассказывать про два утюга, оставленные в кухне на полке. Про набор ножниц, ниток и иголок, который выселявший семью офицер вырвал из рук дочки. Про большой медный таз, изготовленный медниками Карасу-базара еще в восемнадцатом веке, и который прослужит в семье выселявшего нас чекиста еще сто лет, если будет на то разрешение Аллаха. И босиком мы прежде не ходили даже в худшие времена. И не носили своих сапог на плече, чтобы обуться при входе в город.
Книги... Роскошные собрания сочинений Шекспира и Шиллера издательства «Брокгауз и Эфрон». Собрания сочинений всех классиков девятнадцатого века - лучшие издания. Все маленькие изящные томики издательства "Academia"... Данте, на суперобложке черная женщина, несущая в руках горящее черным пламенем черное сердце, "Vitanova" - читал и перечитывал и не понимал. Из Шекспира больше всего любил "Макбета" и "Бурю" - там действовали ведьмы. Еще хорош по мне был Фальстаф с подушкой на голове вместо короны... Было мне восемь лет. Это было дома. Да, много лет после высылки мы называли домом то, что осталось в Крыму.
Глава 11
Все последние дни эшелон шел по пустынной степи. Жаркое солнце и сухой горячий ветер высушили здесь уже к концу мая травы и кустарники, и только редкими бурыми пятнами встречались в низинах небольшие участки почвы, поросшие жесткой растительностью, незнакомой обитателям горного Крыма. И степь эта именовалась пустыней Кызылкум, что тоже было неведомо обитателям вагона, в котором вместе с другими односельчанами тряслись уже почти две недели Фатиме с сыновьями. Пять дней провалялись они на голых досках, пока не удалось на одной из стоянок набрать несколько охапок прошлогодней соломы, после чего поездка стала казаться им комфортной. Люди в вагонах голодали - по миске жидкой крупяной каши им стали выдавать только на второй день поездки. Было плохо и с водой - редко у кого была своя посуда, чтобы можно было сделать хоть небольшой запас воды. В некоторые вагоны конвой забросил мятые, пахнущие керосином ведра, набрать воды в которые удавалось, если еще повезет, единожды в сутки. Только несколько раз за поездку удалось вдоволь напиться возле железнодорожного гидрокрана. Смертность была высокая, умерших же велели оставлять на насыпи. После того, как конвой на глазах у всех застрелил немолодую женщину, никак не желавшую отойти от тела брошенной на насыпь старушки-матери, люди уже не осмеливались прыгать из вагонов вслед за покойниками, выбрасываемыми конвойными. В вагоне, где находилась Фатиме с сыновьями, у молодой матери умер на руках трехлетний сын, но она умоляла соседей не говорить об этом конвою, надеясь, что сумеет похоронить его где-то дальше. Когда на третий день трупный запах стал распространяться по всему вагону женщина, поняла безнадежность положения и тихо вскрыла себе вены, так что из вагона ее выбросили вместе с ее сыном.
Люди не знали, куда их везут. Более или менее крупные железнодорожные станции они проезжали с задвинутыми вагонными дверьми, но могли прочитать их названия через узкое оконце или через щели в деревянных стенках. Однако эти названия им ничего не говорили, потому что народ в эшелоне был из горных деревень, малограмотный. Со страхом смотрели они на плоский пустынный ландшафт, на низкие глинобитные кибитки с одним крошечным окном на всю стену. Потомки горных тавров с ужасом думали, что им придется жить на такой выжженной солнцем земле, где, куда ни глянь, - ни гор, ни моря, ничего до самого горизонта не видно кроме этой безжизненной равнины.
И вот однажды под вечер их долго продержали за закрытыми дверями на станции Арысь, потом без остановок они проследовали в наступившей темноте через какую-то большую станцию, названия которой, однако, увидеть не удалось. И, наконец, в еще не рассеявшейся ночной темноте, поезд вдруг встал, начали отодвигать двери, и раздалась команда:
- Всем выгружаться!
Крымчане, в основном женщины и дети, в молчаливом страхе нехотя покидали вагоны. Начиналась новая, пугающая неизвестностью, полоса жизни. Все выгрузились из эшелона, конвойные с руганью оттеснили народ от насыпи, и поезд медленно отъехал, провожаемый испуганными взглядами людей, готовыми чуть ли не бежать за ним.
И когда сделалось светлей, они прочли название станции - "ГОЛОДНАЯ СТЕПЬ". Через две недели ужасной поездки в адском поезде им довелось ощутить под ногами твердую землю в ГОЛОДНОЙ СТЕПИ.
Вдоль всего железнодорожного полотна серыми кучками стоял народ. В предутренней дымке высаженные из дальних вагонов люди казались неподвижными грудами чего-то неживого. Весть о том, что их привезли в Голодную степь, распространялась как по испорченному телефону. Голодная степь – “ач дала, ачлык чолю”. Когда это сообщение прошло половину пути, оно уже звучало как "Степь, где умирают от голода". Отразившись от самых дальних людских груд, эта весть пошла назад, вернувшись к своему началу в виде страшного предсказания: "Степь, где все умрут от голода".
Люди взволнованно обсуждали эту весть, к неказистому одноэтажному домику, каковым было здание вокзала, потянулись ходоки от дальних групп, они ошалело смотрели на четкую надпись - "ГОЛОДНАЯ СТЕПЬ". Люди пытались успокоить себя рассуждениями, что, мол, название оно и есть название, название это еще не суть. Но когда совсем рассвело, они увидели, что вокруг нет ни единого деревца, по обе стороны от железнодорожной насыпи простиралась странная белесая земля в виде покрытой трещинами твердой корки, местами будто обсыпанная сахарной пудрой. Им еще предстояло узнать, что эта почва именуется такыром, а сахарная пудра ни что иное, как выступившая на такырах горькая соль. Безжизненность ландшафта придала значимость названию этой земли, и среди людей, недавних обитателей Крымских гор, началась паника.