- Горы! Какие высокие горы!
- Твой Чирчик прямо под этими горами и расположен. Еще насмотришься! - ответил шофер, довольный произведенным на мальчика впечатлением, будто бы он сам воздвиг эти величественные горы. Чаткальский хребет Тянь-Шаня не относится к высокогорному району, но вид его весьма внушителен.
По мере приближения к Чирчику горы охватывали дорогу с двух сторон. Справа тянулся вдоль всей дороги Коржантау, впереди все большую часть неба охватывал Большой Чимган. Стало прохладней, и Февзи уловил во вкусе врывающегося в окно кабины ветра что-то знакомое.
- Горы... - вполголоса опять произнес мальчик, и шофер не понял, почему это вдруг его юный попутчик стал грустным и молчаливым.
Проехали мимо какого-то большого завода, из труб которого шел цветной дым.
- Химический комбинат, - пояснил шофер. - Сегодня ветер с гор и относит эту дрянь в сторону. Ну, тебе куда?
Февзи наизусть затвердил адрес сестры Бекира и он назвал улицу и дом. Раза два шофер справился у прохожих и вскоре остановил машину пред длинным заводским бараком.
- Все, приехали!
Февзи по-мужски долго тряс руку шоферу, который оказался таким добрым к нему.
_ Ладно, давай иди! Я как-нибудь заеду, узнаю. Как твою тетку-то зовут? Мафузе? Ну и имя! Ладно, будь здоров!
Шофер уехал.
Февзи нащупал в кармане записку от Бекир-ага и пошагал к бараку.
...Мафузе вошла в комнату, притворив за собой дверь.
- Товарищ комендант, дай справку моему племяннику для поступления в ФЗУ. Все на меня свалилось, на мою несчастную голову! Мать его умерла, отец на фронте, я сама без мужа. Не знаю, как своих двух детей прокормить. Племянник уже большой, пусть в ФЗУ живет.
- Ну, что ж, хорошо. Пусть идет учиться. Давай документы, - говоря это комендант предполагал, что документов не окажется. - Эй, пацан, заходи сюда! - крикнул он в коридор.
Февзи зашел и, поздоровавшись, скромно стал у дверей.
- Ну, давай документы, чего тянешь.
- Какие документы, товарищ комендант? Нас выселяли, когда на собрание в клуб пригласили. Никто домой зайти не мог, ничего не взяли. Документы! Какие документы?
Да, и такое бывало, комендант уже это знал. Во избежание бунта приглашали все население деревни на "общее собрание, где будут списки на оказание помощи составлять". А из клуба под дулами автоматов сажали орущую толпу в кузова машин. А если дать две-три автоматные очереди в воздух, то ор затихал и все как овечки сидели. Машины отъезжали, а если в домах оставались малые дети или больные старики, то их потом собирали в другие машины. Эти сборные машины потом могли быть загружены в другие эшелоны и оставшиеся без присмотра малыши и старики, если выживали в пути, то очень скоро умирали на поселении. Комендант много ужасных сведений получил от своих поднадзорных.
- Ну, ладно. Тогда порядок такой. Находишь двух свидетелей, которые подтверждают имя твоего племянника и год его рождения. После этого я дам тебе справку. Найдешь свидетелей?
- Вай, моего племянника Февзи вся деревня знает! Кто его не знает? Только, товарищ начальник, опять приходить надо, опять тебя беспокоить будем. Давай, сразу напиши справку! Все знают моего племянника!
- Мне, уважаемая, отчитываться за вас всех надо. Придут меня проверять, а справка выдана без документов, а? Так что, давай, приводи свидетелей.
- Хорошо, - вскочила с места Мафузе, - есть свидетели!
Она выбежала в коридор, где в ожидании приема по каким-то своим делам сидело несколько татар. Мафузе быстренько на татарском языке объяснила ситуацию, и сейчас же двое мужчин, затвердив наскоро имя, фамилию и год рождения Февзи, зашли к коменданту, и своими подписями подтвердили истинность сведений о претенденте на документ. Год рождения Мафузе специально сдвинула назад, потому что тринадцатилетнего могли в ФЗУ не принять. Конечно, комендант понимал, что это за "свидетели", но если все дела с этими переселенцами делать по строгим предписаниям, то никаких дел и не будет - у многих деревенских жителей документов вообще никогда не было, а многие не смогли ничего из дому своего взять.
Вышли женщина и мальчик из комендатуры очень довольные провернутым делом. На руках у Февзи была справка с печатью, и теперь дорога на обучение специальности шофера была ему открыта.
Глава 24
Где-то в конце шестидесятых годов, в "эпоху Брежнева", появилась эта песня-шляггер: "С чего начинается Родина? Со стука вагонных колес...". Для меня и для многих моих ровесников Родина, действительно, началась со стука вагонных колес. До того жили мы в своих городах и деревнях, не вдаваясь глубоко в заботы взрослых. Малые дети, мы самоидентифицировались уже в годы войны. Мы не придавали значения тому, что Колька русский, а я татарин, дружили и дрались независимо от принадлежности к той или иной национальности. Только здесь, в тесноте заколоченных вагонов, пришло к нам, детишкам, национальное самосознание.
- Почему у нас все отняли и везут куда-то? - спрашивал я у отца.
- Потому, что советская власть решила отправить нас в ссылку, - отвечал отец.
- А почему Колька остался, мне с ним было бы веселей, - хныкал я, - почему Кольку не отправили в ссылку?
- Потому, что Колька русский, а ты крымский татарин, - отвечал отец.
Так пришло ко мне понимание того, что я крымский татарин и только по этой причине меня ночью выгнали из дома, не позволили взять любимые книжки и игрушки, погрузили в вагоны для скота. А Колька остался у себя дома, ему хорошо, как и прежде, он спит, как когда-то я, в кровати, потому что он русский.
А я крымский татарин, мне голодно, мне страшно, меня куда-то везут в этом ужасном движущемся ящике, где плачут взрослые люди, где умирают старики и больные, и обернутые в белое полотно трупы лежат посереди вагона - места у стен удобны для живых.
Где мои игрушки и книги, где моя всякая одежда, где посуда, из которой я ел и пил? Где все то, что было недавно моим? А у Кольки все свое осталось, а может, он и мое оставленное прихватил, потому что он остался жить в том дворе, где жил и я, потому что он русский.
Вот так, господа-политологи, формируется национальный менталитет в России.
Летом семьдесят пятого года я ехал в маршрутном автобусе из Крымской астрофизической обсерватории в Бахчисарай. В салоне автобуса были расклеены плакаты, призывающие беречься от гриппа. Одна часть плакатов была на русском языке, другая - на украинском. Пьяный мужик вдруг начал ругаться во весь голос.
- Везде говорят, что Крым русский, чего же плакаты на украинском развесили? Сорвать их надо, к такой их матери! Крым - русская земля! Не надо нам здесь хохлов!
Тут другой пассажир, по-видимому, украинец, подал свой голос.
- Чего кричишь? Крым - это украинская земля! И не выступай, шовинист вонючий!
Перепалка разрасталась. Вмешались женщины, одни визжали "Убирайтесь к себе в Хохляндию!", другие столь же пронзительно орали "Кацапы проклятые, все под себя гребут! Наш Крым, украинский!"
Впереди меня сидел какой-то мужчина, по виду простой работяга, русоволосый и голубоглазый. Он, посмеиваясь, вполголоса вставил свою реплику:
- Чего это из-за чужого имущества ругаетесь? Крым татарский, а не русский и не украинский.
Орущие то ли не услышали, то ли сочли за благо не услышать эту бесспорную истину, и высокий патриотический "спор славян между собою" перешел, как водится, на личности. Хорошо, что автобус подошел к остановке, где большая часть пассажиров сошла, а вместе с ними и наиболее агрессивные патриоты. Насмешливый мужчина ехал дальше. Не думаю, что он распознал во мне татарина, вернее всего он определил во мне приезжего из столицы. И уже обращаясь непосредственно ко мне стал говорить.