- Татар выслали, а теперь ругаются из-за их земли. А за что их выслали? Вот, смотрите, мы проезжаем через татарский Бадрак, а там дальше будет русский Бадрак. Все полицейские при немцах и в той, и в другой деревне были из русского Бадрака, а выслали за сотрудничество с немцами почему-то татар.
Мне, конечно, было чрезвычайно приятно слышать такие речи, но я был в то же самое время и очень удивлен. Я внимательно оглядел словоохотливого пассажира - уж не татарин ли? Да нет, ни по виду, ни по говору никак на татарина не походит. Просто здравомыслящий, нормальный русский человек. Я как мог бесстрастно спросил его, возвращаются ли татары теперь в Крым, на что он ответил, что они вроде стали приезжать, да власти не стали их прописывать, стали отнимать купленные дома, и многие вынуждены были вернуться назад, в чужую для них Азию.
Ей богу, и сегодня еще я удивляюсь этой встрече.
А в Бахчисарае опять же маленькое, но приятное для сердца бедного крымского татарина событие. Я поднялся по крутой улочке повыше и остановился, оглядывая расположившийся внизу тесный лабиринт старых татарских дворов. Простояв так минут пять в глубокой грусти (каждый татарин грустит, когда видит свои села и города во власти чужаков), я вдруг заметил, что на заборе сидит и глядит на меня полненький мальчишка лет десяти. Растерявшись от неожиданности, я улыбнулся ему и произнес:
- Какие на твоем дереве крупные персики!
На что он ответил мне.
- Это еще не крупные. Дед мой говорит, что при татарах здесь вот такие персики были! - и он показал руками нечто больше подходящее по размерам на средней величины арбуз.
Если сегодня жительница крымского приморского города вещает по российскому телевидению, что ей все равно, будет ли Крым русским, украинским или белорусским - главное, чтобы оставался славянским, то это движение ее души можно понять: она боится, что ей придется отдавать татарский дом татарской семье, десять поколений которой проживали в этом крепком доме из крымского известняка. Точно так же человек, проживающий в коммунальной квартире и захвативший комнату арестованного соседа, не хочет возвращения этого соседа из ГУЛАГа.
Другой допущенный на всероссийское телевидение субъект, с дрожью в голосе заявляет, что не собирается уезжать из Крыма, потому что здесь похоронен его дед-полковник, получивший этот татарский дом за боевую доблесть на фронте. Да не уезжайте, живите в наших старых домах! Мы научились строить дома намного лучшие, чем те, которые так вам нравятся, и мы привыкли жить рядом с добрыми соседями славянами. Но не делайте вид, что забыли о том, что у татар здесь похоронены неисчислимые поколения!
Многое трудно понять человеку с нормальной нравственностью в поведении его современников, клеветавших, писавших доносы, мечтавших отнять чужую землю и чужой дом.
Скажите мне, как можно заявлять свое право на жилье, полученное от властей в награду за действительную воинскую доблесть и не задуматься при этом о том, что же случилось с теми людьми, которые построили этот дом на своей земле для себя?
Невозможно понять человеку с нормальной нравственностью, каким это образом какой-нибудь гестаповец или некий чекист после полных трудов дней и ночей возвращается домой и ласково обнимает жену и детей, как он проявляет заботу о своих родителях. Неужто эти мучители и садисты какие-то особенные люди, монстры с врожденным сродством к издевательствам над людьми? Наверное, бывали случаи, когда работник репрессивных органов, гордившийся до того своей службой "на переднем крае борьбы за благо человечества", кем бы это благо не определялось, - фюрером или любимым вождем всех народов, - вдруг столкнувшись с необходимостью проводить физические или моральные пытки арестантов, уходил из этих органов или хотя бы пытался уйти, подвергая риску себя и своих близких. Но могло происходить и так, что человек без врожденных, казалось бы, садистских наклонностей, не предполагавший, что на работе, требующей "держать руки в чистоте", придется бить, резать, расстреливать, морально издеваться, со временем, по мере выполнения должностной инструкции, и бьет беременных женщин, и режет связанных мужчин, и расстреливает, и подвергает издевательствам ученых или писателей, которые составляют гордость всего человечества. Как и почему так трансформируется человеческая душа?
В одних и тех же условиях одни ведут себя бесчеловечно, другие сохраняют свою нравственность. Моего приятеля сбил на городской улице проезжающий на «мерседесе» немецкий офицер. Не так уж важно, что мальчишка сам был виноват, ибо неосторожно перебегал улицу. Однако можно было ожидать, что мужчина за рулем проявит присущую человеку озабоченность судьбой покалеченного, по всей вероятности, ребенка. Однако офицер умчался, не затормозив. Но другой офицер вермахта отвез мальчика в военный госпиталь и вылечил его. Неужели же уже при рождении человека предопределено, быть ли ему в раю или в аду?
Невозможно понять нормальному человеку, как можно приютить у себя беглеца с целью выдать его преследователям. В Сибири дома селян имели задние окошка, в которые хозяева выставляли кусок хлеба, сало и крынку молока для путников, не имеющих желания быть обнаруженными. Почему же при "самом гуманном строе" этот обычай исчез?
У исповедующих ислам народов гостя, кем бы тот ни был, положено приютить и защитить. И такой обычай был не только у последователей ислама. Вспоминаю рассказ одного армянина, несколько лет содержавшего кофейню на пляже отдыхавших в Гаграх писателей, - его должны помнить многие, он потом готовил кофе в московском писательском Доме, - вспоминаю его красочный рассказ о событиях четырнадцатого года, когда турки убивали армян, а армяне турок. Отец моего армянина спрятал у себя в доме соседа-турка. Когда все же по доносу к нему ворвались жаждущие крови соплеменники, он вывел турка в ущелье через потайной ход в старом колодце. Но соплеменники, встретив возвращающегося хозяина, стали избивать его и к тому же вывели во двор его жену и детей. Турок не успел уйти далеко в горы и видел это. Он был вооружен и вернулся, чтобы защитить своего спасителя. Это ему удалось, и он увел армянина с семьей в турецкий анклав. Вместе они налаживали жизнь, вместе потом уехали в Абхазию.
- В сороковых годах отец не смог защитить своего турецкого друга, когда всех турок выселяли ночью куда-то за Урал, - говорил мой друг-армянин. – Умирая, отец велел мне искать Мустафу, но никаких сведений о нем я ни от кого не смог получить.
Невозможно понять нормальному человеку, как можно возмутиться этим повествованием и назвать отца рассказчика предателем, но я сам видел такого самоуверенного субъекта, моего современника. Что это за время, в котором нам довелось быть? Кто внес такие коррективы в мораль?
Невозможно понять движения души молодой русской учительницы, попавшей по распределению в северный поселок, когда она наказала своего ученика, давшего напиться воды из колодца проводимым этапом по поселку зекам. Господь простит ее, потому что она покаянно рассказывала о своем грехе спустя лет двадцать после комсомольской юности. Но ведь было такое в ее жизни. Кто внушил девушке ненависть к обездоленным?
И я присягаю на всех священных книгах человечества, что не из сердца человека, не из его головы проистекают эти непостижимые поступки. Рев, вой, шипенье казенного, свирепого патриотизма, по выражению Александра Герцена, заглушает всяческое человеческое чувство и превращает слабые души в постыдный рупор, в преступный инструмент авантюристов-державников.
Нынче стало обычным для некоторых людей, знающих о жизни по опыту, полученному не далее границ Садового кольца в городе Москве, стало обычным с насмешкой говорить о "так называемой дружбе народов в Советском Союзе". Да нет, милые вы мои, чрезмерно увлекшиеся критикой всего, что было прежде, дружба народов была, и была она в пределах, очерченных невмешательством советской власти. Спросите об этом у жителей сел и городов национальных "окраин" бывшего СССР. Вам расскажут, как люди дружили, соединялись в браке, дрались и защищались, не различая национальностей. Каждый знал сам про себя, что он армянин, узбек, грузин, украинец, татарин, а какой национальности его лучший друг или злейший враг - это было совершенно не важно. Но когда обеспокоенная такой истинной дружбой народов власть использовала свои испытанные пропагандистские меры, то это, к сожалению, часто срабатывало. А властям истинная дружба народов была совершенно не нужна, она боялась единения людей перед лицом деспотического режима.