Спорный Донец попросту рукав Северского Донца, узкий, мелкий, на лодке не переехать, вброд перейти. А увидишь сам Донец — забудешь, что находишься в степном краю. Крутые, каменистые осыпи самых настоящих гор, дикие скалы, густой лес на склонах, каменистые пороги — впрямь Кавказ…
Пока Артем Иванович возился с мотором, я бродил по улочкам станицы Кочетовской. В гостях у Виталия Закруткина, конечно, не побывал, не везло мне в дороге на знаменитых земляков. Так уж повелось, что приходится писателю откладывать в сторону начатый роман и ехать с наказом избирателей в Ростов, а то и в Москву, к министру. Писатель всегда с людьми. Еще в первый послевоенный год оставил Закруткин уютную квартиру в Ростове и поселился в этой станице. И сразу прижился, стал для всех тут своим, этот высокий худощавый человек в гимнастерке и солдатских сапогах. Человек нелегкой судьбы, кандидат наук, талантливый писатель, Закруткин сумел быстро расположить к себе кочетовцев, органично вошел в их жизнь, как человек, живущий их нуждами. «Хорошая школа, новая дорога, дом для престарелых не меньше значат, чем собственное произведение», — любит говорить Виталий Александрович.
Десять лет назад областное начальство собиралось создать в этой станице отделение зернового совхоза, но Закруткин доказал, что создание виноградарского совхоза в этих местах будет более целесообразно. Так родился в Кочетов-ской виноградарский совхоз. Рабочие этого совхоза в шутку называют Виталия Александровича нештатным агрономом.
В станице добротные, на казачий лад сколоченные дома, зеленые улицы с фруктовыми деревьями, с цветниками, мичуринским садом (за саженцами ездил тоже Закруткин на Тамбовщину).
Станица и впрямь плавучая, какой описал ее и Закруткин: вереница лодок у берега, и все вокруг прозрачно голубое, подстать лазоревому цвету — такому, у которого нет ни начала, ни конца. По весне, когда гуляют буйные разливы, нелегко попасть на остров кругом вода, кричат чибисы, никнут вербы плакучие, рыба плещет, загуляв на нересте. А потом спадет теплая «русская» вода (так называют здесь полые воды с верховьев в отличие от студеной «казачьей» воды) и вспыхнет остров лазоревым цветом, украсит зарницами старые куреня.
…Вот уже и Северский Донец щедро вливает свои воды в Дон. Из всех донских притоков, с которыми встречался я за свою неблизкую дорогу, это самый большой, самый значительный. Корабли и баржи с Дона свободно поднимаются по Донцу к его верховьям. Волна быстрая, пенистая, совсем, как у горной реки. Моторку нашу изрядно покачало, пока одолели мы широкое донецкое устье.
Отсюда рукой подать до порта Усть-Донецкого — едва ли не самого крупного (после Ростова и Азова, конечно) порта в бассейне Нижнего Дона. Уголь, руда, лес, щебень идут через Усть-Донецкий порт в Москву и Ленинград, Горький и Астрахань. Порт еще не достроен, но поселок возле него уже стал районным центром, еще, правда, неблагоустроенным, весь он в завтрашнем дне…
Я люблю Дон, а родина моя все-таки Северский Донец. Не Северный, как безбожно коверкают его имя несведущие люди, а именно Северский, потому что берет он начало в Северских землях — тех самых, где стояли некогда стольные города Ольговичей и шумели стяги Игоря Святославича и где, ожидая Игоря, плакала Ярославна, где места «пре-дивные зело», покорявшие красотой всякого, кто побывал здесь хоть однажды. Наверное, прав был Экзюпери, когда сказал: «Самое важное, чтобы где-то существовало то, чем ты жил». Для меня это Северский Донец с неприметным притоком рекой Быстрой.
Устье Северского Донца встречает нас пенистыми брызгами, мокрой галькой на песчаном берегу, прозрачной, как хрусталь, водой…
Через час мы были уже в Семикаракорском. Здесь и встретился я с Зиновием Сельским. Уже пожилой человек, директор крупного совхоза, он приехал в районный центр не только потому, что были у него неотложные дела, но еще и затем, чтоб побывать на вечере в клубе любителей поэзии.
Есть такой клуб в Семикаракорах. А начинался он, как рассказывали, с того, что пришел местный журналист и начинающий поэт Борис Куликов на танцы во Дворец культуры, увидел, как под песенки заморского джаза танцевали девчата и парни с каменными лицами, будто делали какую-то нудную опостылевшую работу, и вышел вдруг на сцену, выключил радиолу, остановился у рампы. «Что там еще?» — нетерпеливо спрашивали танцоры. А Борис, дождавшись тишины, взял микрофон в руки и сказал спокойным ровным голосом:
— Ребята! Сто двадцать пять лет назад был убит Пушкин…
И, шагнув вперед, начал читать Багрицкого — стихи о Пушкине. И так убедительна была правда этих стихов, что посуровели лица в зале. А на сцену вслед за Борисом вышли другие местные поэты — Володя Тэн, Толя Тихонов, Людмила Билевич… Читали Пушкина и Есенина, Маяковского и Твардовского, читали свои собственные стихи. Никто прежде и не подозревал, что в Семикаракорах так много талантов.
Тот вечер закончился большим разговором о поэзии. Их потом много было, таких вечеров в Доме культуры, но первый запомнился особо. Говорят, на одном из вечеров подошел к ребятам старик и сказал им: я думал, поэзия — это так, в литературе между прочим. А теперь понял. Стихи иной раз сильнее романов бывают…
После того как образовался такой клуб в поселке, в библиотеках и книжных магазинах появились очереди за сборниками стихов. Едет кто в Москву или Ростов — ему непременно наказ: новые стихи там купить. И в Ростове знают: окажется проездом на Дону маститый литератор — нужно посоветовать ему побывать в Семикаракорах, не пожалеет.
— Хочу пригласить поэтов в свой совхоз. За тем и пришел сюда, — сказал Сельский. — Свой вечер поэзии думаем организовать, прямо на виноградных плантациях. Виталий Александрович вернется — тоже обещал прийти, о новостях в литературе расскажет…
В клубе есть альбом почетных гостей, в нем оставили добрые напутствия молодым уважаемые гости: Виктор Боков и Николай Грибачев, Алим Кешоков и Кайсын Кулиев, Джемс Паттерсон и Егор Исаев… Принимали в клубе и Германа Титова — это когда позвали его к себе провести у них отпуск рабочие совхоза «Титовский» (название хозяйства не имеет ничего общего с фамилией космонавта), он приехал, и не один — с женой и дочкой. Так что ничего удивительного нет в том, что на клубные вечера приходят директора совхозов и бригадиры, — здесь любят настоящую поэзию и интересуются ею не меньше, чем в больших городах.
…Речушка Сусат впадает не в Дон, а в Сал, а уже Сал — в Дон. Сусат местами вовсе пересох, а Сал приносит в свое устье слишком мало воды — всю ее выпивают в пути сухие задонские степи, — и к Дону добирается он немощным, одряхлевшим: болото не болото, ряска в лиманах цветет, воды не напьешься — тухлятиной отдает. И степи Сальские куда неприветливее романовских или цимлянских… Ровны, будто стол, ни холмика, ни кургана.
Уже поздним вечером переправился я напротив Сусата в Раздорскую — стольный городок донских казаков в седую старину, еще и поныне нет-нет да и изумляющий краеведов дивными находками.
Есть две станицы Раздорские одна — на Дону, где сделал я свой привал, другая — на Медведице.
Раздорский городок упоминался впервые в летописях в 1571 году. Но еще за три десятка лет до этого ногайский мирза Кельмагмет жаловался Ивану Грозному, что понастроили казаки несколько городков на его земле, и Грозный ответил ему: «Казанцы, азовцы, крымцы и иные — баловни казаки, а и наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят, и те люди — как вам тати, так и нам тати и разбойники». Дипломатом он, Иван Грозный, был неплохим — хан ничего возразить ему не мог…
Располагался Раздорский городок сначала на песчаном острове посреди Дона, а уже потом перебрался на крутое правобережье — место надежное на случай паводка — и стал казакам стольным городком. С тех пор и доныне спускаются крутыми террасами с высокого живописного холма прямо к самой воде узенькие улочки и переулки древней станицы.