Гомер испытывает симпатию к слабым, беззащитным, тем, кто страдает, борется и умирает. Он с нежностью смотрит на гнездо, куда приносят родители корм для птенцов (IX, 323 сл.), оплакивает птенцов, вынутых крестьянином из гнезда (Од., XVI, 216–218), сочувствует защищающим свое потомство осам (Ил., XII, 167–170), собаке и львице (Од., XX, 14 сл.), ястребу (Ил, XVII, 134–136), льву (XIX, 318–322). Поэт жалеет слабых животных, которых побеждают более сильные: рыбешек (Ил, XXI, 22–24), скворцов и галок (XVII, 755–757), ланей (XI, 113–119).
К человеку Гомер исполнен жалостью. В его сравнениях мы находим: усталого матроса, выбивающегося из сил (VII, 4–6) и устрашенного бурей (XV, 624–628); лесоруба за едой (XI, 139–142), пахаря за плугом (Од, XIII, 31–34) или жнецов (Ил, XI, 67–69); мать, что работой кормит детей (XII, 433–435); вдову, оплакивающую погибшего за родину мужа (Од, VIII, 523–530); старика, пережившего единственного сына (Ил, XXIII, 222 сл.); изгнанника в поисках приюта (XXIV, 480–482).
Таким образом, оказывается, что мир гомеровских сравнений населен маленькими людьми, которым всецело симпатизирует поэт. И с позиций этих скромных тружеников он рассматривает все явления жизни. Богатым принадлежат обширные поля (XI, 67–69), тучные свиньи (Од, XI, 413–415), стада овец (Ил, 433–435), дома с высокими дверьми (XXIV, 317 сл.), слоновая кость, окрашенная в пурпур (IV, 141–145). Зато в сравнении с охотой на льва мы вряд ли найдем знатных и богатых людей, охотящихся для своего удовольствия. Обычно крестьяне, батраки, пастухи, волопасы и козопасы вынуждены защищаться от хищников. Лишь в одном сравнении (Ил, XX, 164–173) рисуется охота на льва, которого они «страстно хотят всей деревней убить».
Мир гомеровских сравнений не эпичен. В них нет ахейской аристократии, и не для нее поет ионийский аэд в лице Гомера. На смену аристократии приходят новые слушатели, простые люди наподобие свинопаса Евмея. Он говорит Пенелопе о людях, слушающих певца, «который, богами пенью обученный, песни прелестные им распевает» и которого «слушать готовы они без устали, сколько б ни пел он» (Од, XVII, 518–520). Сам Евмей, как видно, тоже принадлежит к аудитории, восхищенной аэдом. Именно этих «маленьких людей, до тех времен презираемых, пренебрегаемых, осмеянных, приглашает Гомер на пир, так как он знает их хорошо, как будто бы жил и вырос среди них» (стр. 164). В интерпретации Северина, изучившего гомеровские сравнения с точки зрения эпохи самого ионийского поэта, Гомер — человек скромного происхождения и большой друг униженных и трудовых людей.
3. Антиаристократическая тенденция. При вбей разношерстности гомеровских материалов о значении царя и окружающей его аристократии в этом вопросе тоже можно заметить некую прогрессивно-гуманистическую тенденцию. Гомер очень далек от идеологии абсолютного повелителя, характерного для древнеахейских времен с их «златообильными Микенами» и «крепкостенным Тирипфом». Он не прочь полюбоваться на богатство и роскошь жизни царей, но фактически гомеровские цари ведут довольно демократический образ жизни, а кроме того, и цари и аристократы подвергаются здесь даже прямой критике. Если Ахилл критикует Агамемнона (I, 148, 171); Диомед — того же Агамемнона (IX, 36–39), Агамемнон — Диомеда (IV, 371 сл.) и Афина — Диомеда (V, 800–814) за личные недостатки, то в XIX песни 182 сл. Одиссей выставляет совершенно общий тезис, что «унижения нет властелину с мужем искать примирения, которого сам оскорбил он», а в XI, 408–410, что благороден тот, кто отважен в бою. В X песни, 239 Агамемнон выставляет совсем не аристократический принцип: «Не руководствуйся родом, какой бы он царственный ни был». В XII песни, 313–321 единственная функция царя, оправдывающая его роскошную жизнь, понимается только как предводительство на войне и нахождение в первых рядах войска. В XVI песни, 384–388 вполне по-гесиодовски Гомер обрушивает на неправедных судей кары Зевса в виде ливней и горных обвалов. О Форсите и говорить нечего. Правда, не нужно забывать, что с греческой точки зрения он является ни больше и ни меньше как дезертиром и потому подлежит наказанию. Но не надо забывать, что он едва ли против войны вообще и едва ли действует против своей родины. Правильно будет сказать, что он действует против царей, и даже не столько против царей, сколько против их эксплуататорской политики.
Все эти сведения о значении царской власти у Гомера, конечно, известны; и о них можно прочитать уже в общих руководствах по греческой литературе. Однако многое известное часто забывается и теряет свою остроту, а эта острота у Гомера есть, и пусть мы не будем о ней забывать.
Таким образом, не будучи в принципе против царской власти, Гомер не только не стесняется выставлять царей дурного личного поведения и обличать их в этом, но он — и притом тоже принципиально — допускает царскую власть только при условии ее большого военно-патриотического или морально-гуманистического содержания. Это соединение богатства, славы и роскоши царской жизни с высоким личным морально-правовым авторитетом, может быть, лучше всего изображено в «Одиссее» (XIX, 109–114). Здесь Одиссей обращается к Пенелопе со следующими словами:
Ты — словно царь безупречный, который, блюдя благочестье,
Многими правит мужами могучими. Строго повсюду
Правда царит у него. Ячмень и пшеницу приносят
Черные пашни; плоды отягчают древесные ветви.
Все — от правленья его. И народы под ним процветают.
Только в этом смысле и можно понимать проповедь единовластия и о божественном происхождении скипетра Агамемнона (Ил., II, 204). Иначе это место нужно было бы понимать как грубый архаизм и реакционную реставрацию. Кроме того, здесь стоит не слово «басилевс», а «койранос» (coiranos), т. е., по-видимому, «предводитель на войне». По этому поводу Энгельс («Происхождение семьи», 1947, стр. 121) пишет: «Одиссей не читает здесь лекции о форме правления, а требует повиновения главнокомандующему на войне».
Следующие слова Пулидамаса к Гектору только в порядке вульгаризма можно понимать как демократическую оппозицию против царя (Ил., XII, 211–214):
Гектор! Меня неизменно бранишь ты, когда на собраньях
Я говорю справедливо. Никак допустить ты не можешь,
Чтоб человек из народа с тобою о чем-нибудь спорил, —
Ни на войне, ни в совете. Лишь власть свою хочешь ты множить!
Гектор вполне безупречен и как воин и как вождь. Если он допускает какие-нибудь ошибки, то они вполне наивны, вполне благонамеренны и не содержат в себе ровно никакого элемента злой воли. Пулидамас не имеет никаких оснований критиковать здесь Гектора, да и его слова нельзя понимать как критику. Он просто говорит о повиновении начальнику на войне и в совете.
Когда у Агамемнона потребовали вернуть пленницу ее отцу, то судит об этом народное собрание и постанавливает, не в пользу Агамемнона, эту пленницу вернуть. Правда, Агамемнон не послушался народного собрания (Ил., I, 22–24). Однако силою обстоятельств он все-таки был принужден это сделать. Но какая у него мотивировка возвращения пленницы? Он говорит (116 сл.):
Но соглашаюсь: ее возвращу, если требует польза.
Лучше желаю я видеть спасенье, чем гибель народа.
Значит, самое главное для Агамемнона все-таки не пленница, но народ. Ахилл тоже считает народ единственным владетелем полученной добычи на войне (126): «А отбирать у народа, что было дано, не годится». Брисеиду, говорит он (392), присудил ему не кто иной, как народ. Агамемнон и вообще, хотя и не отличается скромностью и благодушием, принципиально служит вовсе не себе, а только народу. В «Илиаде» не раз говорится о внутренних страданиях Агамемнона из-за людских жертв (IX, 9 сл., X, 4—16, 91–95). Он быстро прощает Ахилла и не медлит с посольством к нему. Посольство говорит с Ахиллом не просто от лица Агамемнона, но прежде всего от народа: «И от всего мы народа пришли», — говорит Аякс Ахиллу (641).