И вот, пока Рубен принимал по телефону очередную порцию результатов анализов, а Луиза, ярко выраженная сова, отсыпалась наверху, приняв предложение Понтера воспользоваться кроватью, когда он не спит, Мэри и неандерталец устроились в гостиной, чтобы в первый раз поболтать по-настоящему. Понтер тихо сказал что-то на своём языке, а Хак воспроизвела его слова мужским голосом по-английски:
– Как хорошо поговорить.
У Мэри вырвался тихий нервный смешок. Она так страдала от невозможности общаться с Понтером, а теперь, когда они наконец могли разговаривать, ей не приходило в голову, что ему сказать.
– Да, – согласилась она. – Хорошо поговорить.
– Прекрасный день, – сказал Понтер, выглядывая в окно гостиной.
Мэри снова засмеялась, на этот раз от души. Разговоры о погоде – обычай, выходящий за пределы видовых границ.
– Да, очень, – согласилась она.
И тут её осенило, что проблема не в том, что она не знала, что сказать Понтеру. Просто вопросов было столько, что она не могла выбрать, с чего начать. Понтер – учёный, он наверняка имеет понятие о том, что его народу известно о генетике, о разделении родов Homo и Pan, о…
Но нет. Нет. Понтер – человек, в первую очередь он – человек, к тому же прошедший через серьёзную переделку. Наука может подождать. Сейчас они будут говорить о нём, о том, каково ему сейчас.
– Как вы себя чувствуете? – спросила Мэри.
– Хорошо, – ответил голос переводчика.
Мэри улыбнулась.
– Я имею в виду, на самом деле. Как у вас дела на самом деле?
Понтер, казалось, заколебался, и Мэри подумала: интересно, разделяют ли неандертальские мужчины с мужчинами её вида нежелание говорить о своих чувствах. Но потом он выдохнул шумно и судорожно.
– Я напуган, – сказал он. – И скучаю по семье.
Мери вскинула брови.
– По семье?
– По дочерям. У меня две дочери, Жасмель Кет и Мегамег Бек.
Мэри немного опешила. Почему ей ни разу не пришло в голову, что у Понтера может быть семья?
– Сколько им лет?
– Старшей сейчас, – ответил Понтер, – я знаю, сколько месяцев, но вы вроде измеряете возраст в годах, нет? Старшей… Хак, посчитай!
– Жасмель девятнадцать лет, – прозвучал женский голос Хак, – Мегамег девять.
– О Боже. С ними всё будет в порядке? А их мать?
– Класт умерла два декамесяца назад, – сказал Понтер.
– Двадцать месяцев, – услужливо добавила Хак. – Один и восемь десятых года.
– Простите, – тихо сказала Мэри. Понтер слегка кивнул.
– Её клетки, её кровь – они изменились…
– Лейкемия, – подсказала термин Мэри.
– Я скучаю по ней каждый месяц.
Должно быть, ошибка перевода, подумала Мэри; наверняка он хотел сказать, что скучает по жене каждый день.
– Потерять обоих родителей…
– Да, – сказал Понтер. – Конечно, Жасмель уже почти взрослая, так что…
– То есть она может голосовать и всё такое? – спросила Мэри.
– Нет-нет-нет. Хак что-то неправильно подсчитала?
– Я совершенно уверена, что расчёты верны, – ответила Хак женским голосом.
– Жасмель слишком молода, чтобы голосовать, – сказал Понтер. – Я слишком молод, чтобы голосовать.
– И в каком же возрасте в вашем мире получают право голоса?
– Ты должен встретить по крайней мере 667-ю луну – две трети от традиционного тысячемесячного периода жизни.
Хак, по-видимому, не желая, чтобы её компетентность в области арифметики снова подвергали сомнению, быстро добавила:
– Право голоса получают в возрасте пятидесяти одного года; традиционная продолжительность жизни – семьдесят семь лет, хотя в наши дни многие живут гораздо дольше.
– Здесь, в Онтарио, люди получают право голосовать в восемнадцать, – сказала Мэри. – В смысле лет.
– Восемнадцать! – воскликнул Понтер. – Это безумие.
– Я не знаю ни одного места, где бы этот возраст был больше двадцати одного года.
– Это многое объясняет в вашем мире, – проговорил Понтер. – Мы не позволяем людям влиять на политику и принимать решения, пока они не накопят достаточно мудрости и жизненного опыта.
– Но если Жасмель не может голосовать, то чем в вашем мире взрослый отличается от подростка?
Понтер слегка двинул плечами.
– Полагаю, в моём мире эта разница не так значительна, как в вашем. Тем не менее, достигнув возраста 250 месяцев, человек начинает сам нести юридическую ответственность за свои действия и находится на пороге обустройства собственного дома. – Он покачал головой. – Хотел бы я дать Жасмель и Мегамег знать, что я жив, что думаю о них. Даже если я никогда не смогу вернуться назад, я бы отдал всё, только бы передать им весточку.