Об этом она жалела и этого жаждала.
Но Безвременье шептало, что те, кто прял эту жизнь, узор уже заложили.
— Мир вообще несправедлив, Адельхейд.
— Я знаю, — голос ее вдруг стал спокойным. — Потому и пришла к тебе, повелитель осенней бури. Я слышала, — она сглотнула и откашлялась — видимо, от волнения во рту пересохло. — Я слышала, что ты умеешь договариваться и со временем, и с Великим Жнецом, и даже нити судьбы можешь переплести так, что лягут они по-новому!
У нее был хороший осведомитель. Хороший, но не лучший.
— Могу, — сказал я. — Но захочу ли?
В светлеющем мире на лице девы было видно изумление.
Часто ли отказывали ей, дочери того, кто мог удовольствия ради захватить соседнюю деревню, потому что его свите не терпелось размяться, а до нового похода ждать было долго?
— Я не нуждаюсь ни в золоте, ни во власти, дева Адельхейд, — сказал я и поднялся с камня. — Ни в землях, ни в крови на алтаре. Ни в богатых тканях, ни в дорогих и редких травах. Ни в поцелуе, ни в ночи любви с прекрасной девой. Тебе не предложить мне цену, достойную этой услуги.
Я чувствовал, как в ней зреет отчаяние.
— Я прошу помощи, — прошептала она еле слышно, но ветер донес до меня звук ее голоса.
И я рад был бы помочь ей — и попросить назвать мне имя того, кто рассказал ей о нужных словах, чтобы призвать меня. Это стоило того, правда.
Но сколь бы ни было даровано мне могущества, всесильным я не был.
Поэтому я сказал:
— Ты заплатишь за нее больше, чем я возьму. Ты представляешь себе ее, эту помощь?
Она помотала головой, полная сомнений и страха. Глаза Адельхейд были распахнуты так широко, словно она увидела свою смерть перед собой — и по-настоящему испугалась.
Единственная вероятность, дарованная ей, ускользала — это правда было страшно. От этого веяло тем, что прятало в себе Безвременье: жгучим холодом Великой Пустоты.
— Узоры судьбы — тонкая работа, — сказал я. — Переплетать их нужно умело, нить к нити меняя направление линий так, чтобы казалось — все так и задумано. Иначе мир не примет новый узор, отторгнет его, срастит неправильно, как сломанную кость, которую слишком слабо стянули повязкой.
— Но стянули же! — сказала упрямая девчонка.
— И оставили человека калекой.
— Но оставили, — она нахмурила брови — совсем как ее отец при первой нашей встрече, когда я поспорил с ним, что он меня не перепьет.
— Если я изменю твою судьбу, но не впишу новый узор в полотно мира, Адельхейд, мне придется забрать тебя с собой. Превратить в гончую или в ловчую птицу. Или сделать одной из теней в моей свите.
— Но я продолжу жить? — спросила она.
— Это сложно назвать жизнью. Ты продолжишь быть. Но станешь кем-то другим.
Чем-то другим — как я сам однажды стал.
Она задумалась, глядя на меня серьезно — вот такого выражения я у старика Рейнхарда никогда не видел! — и приложив палец к сомкнутым губам.
Полным, изогнутым, как лук, чуть побледневшим от холода, но все еще — сочным.
Стало совсем светло, и я видел их цвет — что лепестки дикой розы.
Мать ее была красавицей.
— Я согласна, — сказала она. — Стать гончей в своре или ловчей птицей на твоей руке, владыка первого снега. Если ты ошибешься, помогая мне.
Я рассмеялся.
Это было сказано так самоуверенно, словно это я был должен ей, а не она пыталась со мной договориться о спасении.
— И у тебя может не быть ни любимого мужа, ни колыбели, ни домика в тенистой чаще, — сказал я, приблизившись к ней, чтобы взять за подбородок и заставить посмотреть себе в глаза.
Рассвело достаточно, чтобы я увидел, что глаза у Адельхейд глубоко синие, почти как отраженное в зимнем озере небо.
— Ни семьи, ни славы, ни богатства, — продолжил я. — Потому что нити лягут иначе, чем их задумали, и ни я, ни кто-то еще не в силах направить их туда, куда ты мечтаешь. Только туда, куда ты можешь попасть отсюда. Из этого мига, из этого места.
— А что взамен?
Она смотрела мне в глаза с надеждой и почти без страха передо мной.
— А взамен, дева Адельхейд, ты скажешь мне, кто научил тебя нужным словам, — я наклонился и прошептал это. — И не соврешь. Это будет достойная плата мне. А плату миру за изменения мир возьмет с тебя сам.
Она моргнула и попыталась что-то сказать, но я прижал палец к ее губам, призывая к молчанию.
— Снег выпал и не растаял, — сказал я. — Самайн будут праздновать через три дня, когда луна нальется светом и засияет в полную силу. Тогда я приду к тебе, дева Адельхейд, приду сам, и скажу, был ли мир достаточно податлив, чтобы от тебя перестало разить умиранием. И тогда — и только тогда — ты скажешь мне имя предателя. А если соврешь, — я наклонился еще ниже, так, чтобы мое дыхание коснулось кожи на ее шее. — Если соврешь, то будешь не гончей, а ланью, и я буду гнаться за тобой каждую осень, пока не закончится этот мир.