— Здравствуй, красавица! — сказал я. — Готова поведать мне о том, чем живешь ты и что радует твое сердце?
Глаза ее были печальны, но той печалью, которой есть, на что опереться.
И Адельхейд рассказала мне о том, что живет она в доме деревенской травницы, помогает роженицам и детям, и засматривается на одного из рыбаков — молодого красавца, а он смотрит на нее и, может быть, к концу зимы они договорятся.
Я слушал ее и улыбался, и чувствовал, как в моем сердце, некогда — простом человеческом сердце, расцветает тепло.
Того, кого она полюбила, поглотит морская пучина, но я не сказал этого. Я не обещал Адельхейд простой жизни — и счастливой не обещал, потому что жизнь человека полна бед и печали настолько же, насколько полна она радости. Мои братья, рожденные теми, кто они есть, того не ведали, а я — помнил. Тот, кто был до меня, кто передал мне корону и власть над безвременьем, говорил мне, что однажды я могу устать — и либо превращусь в стихию, бессердечную и страшную, либо сбегу, оставив силу и власть, откажусь от них, чтобы сохранить себя.
Адельхейд сама не знала, насколько мне была нужна наша с ней сделка.
И на берегу моря, в световом круге, очерченном ее фонарем, посреди густой тьмы, пахнущей солью и грядущей зимой, она говорила мне о младенцах, новорожденных котятах, о радости матерей, о том, как пахнет тесто для пирога, как правильно высушивать ягоды для отваров, как счастливы люди, когда в сетях достаточно рыбы, как свеж воздух после весенней грозы — а я впитывал это жадно, с большей жаждой, чем путник пьет родниковую воду в летний зной.
Я следил за ней и видел ее счастье, ее слезы, ее жизнь — и приходил к ней во сне, утешением или кошмарами. Это было жестоко и, пожалуй, даже ее отец поразился бы моему коварству, но Адельхейд была нужна мне, она была моим окном в человеческий мир — в мир, которого я, казалось, был лишен навсегда.
Я следовал за ней: из деревни у моря — в глубину острова, в город из серого холодного камня, где она перестала быть девой, когда вышла за купца — он был похож на ее отца, если бы в том было чуть меньше жестокости ко всему живому, такой же хитрец и пройдоха.
Каждое полнолуние после первого снега Адельхейд приходила к дольменам или на перекресток посреди пустоши. Каждый раз у нее находилось, что мне рассказать: про радость быть мужней женой, про ожидание первенца, про то, как богатство делает жизнь не счастливее, но проще, про нежность шелков и приятную тяжесть бархата, про дорогие специи, про музыкантов и про то, как она слушала рассказы мужа о странах у южного моря, где белый мрамор согрет жарким солнцем, а виноградные лозы оплетают высокие стены.
Мне хватало ее радости на семь лет — и даже чуть больше.
Потому что мне тоже снились сны.
Я видел жизнь Адельхейд — видел, как рождались ее дети, как множилось богатство ее мужа, как сама она взрослела и обретала хитрую лисью стать. Иногда я был Адельхейд: сердце мое исполнилось печали, когда ее первенец умер, упав с лошади, и когда им с мужем пришлось бежать из города, бросив все, что было нажито, потому что граф, правящий серым городом людей, позавидовал купцу и возжелал его жену, слишком красивую для своих лет.
Так у меня появился еще один пес — трусливый и бестолковый, а Адельхейд поняла, что мир вокруг меняется, а она — нет.
***
Черная смерть пришла в этот мир с юга, на кораблях торговцев. Пришла — и поселилась надолго. Я не помнил такой жатвы, да что я — весь мир такого не помнил. Безвременье волновалось, там, в его глубине, двигалось что-то огромное, неведомое, страшное, как небесная бездна.
Принц Жимолость в то лето спрятался в глубине леса, у Ольхового Короля, а Король Падуб в ту зиму молчал и у костров его не было ни веселья, ни привычной нам жестокой радости.
Черная смерть не могла бы убить кого-то из нас, но она нас коснулась — мазнула крысиным хвостом, вороньим крылом ударила, забилась в ноздри дымом от костров, на которых сжигали умерших и безнадежно больных.
Их было много — так много, что я вдруг подумал: а что, если мир устал от людей? Устал от зловония их городов, от иссушающего поля земледелия, от склок и мелких войн, от сожженных лесов и затравленных лис? Что, если мир заворочался, как великан, на плечах и спине которого выросли человеческие деревни в старой легенде, заворочался, проснулся — и стряхнул со своей спины незваных поселенцев? Или новый бог, рожденный на востоке пять веков назад, милосердный Иса, все же прогневался и рассказал своему небесному отцу о том, что народ его не спасти — и отец его наслал на людей крыс и ворон, как некогда, говорят, насылал и потоп, и саранчу, и прочие казни?