– У вас есть какие-нибудь вопросы?
– Да. Сколько эмбрионов вы будете подсаживать?
– Так как риск неудачи достаточно велик, то за раз рекомендуется подсаживать более одного эмбриона, но не больше трех. Конкретно в вашем случае, учитывая небольшие осложнения после раннего аборта, я рекомендую двух. Слишком велик риск неудачи.
– Как вы думаете, учитывая осложнения в прошлом… у меня получится забеременеть?
– Послушайте, мисс Полански, от Раджива Бхагнари еще никто не уходил без ребенка, – улыбнулся доктор Раджив и протянул мне красочный буклет с улыбающейся беременной моделью на обложке.
Тишина, чистота, стол с горшком, из которого торчало похожее на зеленый веник растение. Серый линолеум на полу. Дипломы в рамочках на стене. И доктор Бхагнари в желтой рубашке и с улыбкой удава. И подставка для карандашей в виде расписного керамического слона. Вот оно – место, где будет зачат наш с Оушеном ребенок. Я бы предпочла темную, как грех, спальню и руки Боунса, творящие со мной немыслимые вещи, но раз уж иного пути нет…
Как только я нашла подходящую клинику и подходящего врача, «Мальтезе» передала им замороженную сперму Боунса. Я наотрез отказалась иметь с дело с Лилит. Она прислала мне отчет об отправке, с небольшой припиской: «Слышишь грохот и треск? Это рухнули твои моральные устои. Воистину оглушающий звук. Удачи, Скай».
Удача не покинет меня, Лилит. Тебе и всем дьяволам назло.
Пока я проходила все мыслимые и немыслимые обследования, подыскивала новое жилье в пригороде от Бостона – мне хотелось спрятаться там, где меня никто не найдет, – подоспел результат генетической экспертизы. Лилит меня не обманула. ДНК с футболки Боунса – той самой, которую он мне однажды отдал и которую я грозилась повесить на его забор, – на сто процентов совпала с ДНК семени из пробирки. Мне сообщили об этом в тот момент, когда я втаскивала чемоданы в свое новое обиталище в Рокленде. Небольшое двуспальное гнездо в тихом районе, с видом на океан, прямо над китайским ресторанчиком.
Какое-то время я сидела молча, сложив ладони на коленях. Потом наконец нашла в себе силы встать и принялась дергать оконную ручку. Ну и духота!
Окно поддалось, и в комнату хлынул свежий воздух, смешанный с ароматами китайской кухни.
– У нас все-таки будет ребенок, Гарри, – сказала я вслух не своим голосом. – Совсем скоро. Ты бы видел этого доктора Бхагнари. Настоящий шаман, в хорошем смысле слова. Выглядит так, будто он если и не продал дьяволу душу, то уж отдал половину в залог точно. Мне кажется, он знает свое дело. Все-таки один из лучших врачей на Восточном побережье. И клиника очень хорошая. Так что где-то в середине следующего лета у нас с тобой… Ты только представь…
Снизу, в кухне ресторана, грохнула сковородка, и кто-то голосистый завопил что-то по-китайски. Интересно, что бы это могло значить. «Сянь Хао, у тебя снова пригорела рыба!» или «Помой тарелки, Линг Пенг, они все еще пахнут кальмарами». Мне нравился этот шум. Я узнавала в подобной суете отголоски моего прошлого – отблеск того времени, когда сама носилась по кухне ресторана, и единственными моими бедами были лишний вес и нерешительный бойфренд.
Грохот, с которым рухнули мои моральные устои, и впрямь оказался оглушительным. Нехорошо, Скай, нехорошо. Но лучше уж мучиться от угрызений совести, чем томиться в психушке. И пусть мне придется растить ребенка самой, пусть придется учиться и работать за двоих, пусть эта тайна не даст мне спать по ночам, зато – подумать только! – со мной рядом будет крохотный человек с глазами Боунса, или его дерзкой улыбкой, или его невозможным характером. Или всем сразу! Я стану самой богатой женщиной на свете, буду обладать настоящим сокровищем!
Да, предстоит подвергнуть свое тело бесчисленным процедурам и манипуляциям. Мне придется есть, пить и принимать в виде инъекций множество препаратов. Таблетки, свечи, уколы в живот, снова таблетки, чтобы облегчить побочное действие других таблеток, ультразвук, анализы крови, осмотры, осмотры и снова осмотры… Но этот ребенок станет тем единственным человеком, который может спасти меня. Тем единственным, кто поможет мне справиться с пожирающей меня изнутри пустотой и отчаянием. Мой инстинкт самосохранения – дряхлый больной старик, который давно потерял всякую надежду меня спасти, – в кои-то веки выбрался из пещеры, в которой сидел последние двадцать лет, и сказал: «Роди его, милая, роди. Боюсь, только это тебе и поможет».