– Послушай. Халида… – забормотал Летман, но она не обратила на него внимания, проигнорировала его, обращалась теперь исключительно к Графтону.
– Вы тоже ее боитесь? Почему? Не осмеливаетесь оставлять ее здесь? Так дайте ей еще наркотика и отвезите в другое место. Или можно ее связать. Я это сама могу сделать!
– Держите себя в рамках, – сказала я утомленно. – Забудьте про поднос, я могу обойтись, только перестаньте визжать, а то я чувствую себя как на сцене оперного театра. И кофе я все-таки хочу. Но подогрейте его, пожалуйста, прежде чем принести. Не люблю теплый кофе.
Посмотрела, как горящим маслом облила, и я с удовольствием чувствовала, что заслуженно. Она бросилась к Графтону, нечленораздельно кипя, как чайник, но он быстро ее успокоил.
– Заткнись и делай, что сказали. Джон, ради бога, вбей в нее хоть немного соображения ненадолго. – Он добавил что-то по-арабски, обращаясь к Халиде уже не так резко, она что-то отвечала и, наконец, утихла. Через какое-то время она удалилась, скуля.
Летман вздохнул, наполовину с облегчением, наполовину от истощения.
– Извините за сцену. Она уже несколько дней шипит, как змея, успокоится, когда время придет. – Он потер лицо, поморгал, потер опять. – Отвести девушку Мэнсел обратно?
– Не сейчас. Можете идти. Поговорю с ней здесь. А потом… – Он перешел на арабский, Летман кивнул и ответил молча совершенно жутким жестом, провел ребром ладони по горлу. Графтон засмеялся. – Если сможете. Хорошо, идите.
Летман вышел. Я попыталась удержать инициативу, пусть в самой жалкой форме, поэтому немедленно заговорила. Голос звучал хрипло, нервно дрожал и был очень язвительным.
– Ну что же, приступайте, доктор Графтон. Вам многое придется объяснять, не так ли?
15. Могила в саду
So bury me by some sweet Garden-side.
Он ответил не сразу. Стоял и смотрел из-под спущенных век оценивающим, почти клиническим взглядом. Темные глаза блестели, как патока, по контрасту тяжелые веки выглядели очень толстыми и нагуталиненными. Кожа вокруг глаз была коричневатая, как на переспелых сливах.
– Ну? – рявкнула я.
Он улыбнулся:
– Вы боец, да? Восхищен. Приводите меня в такой восторг, что не выразишь словами. Садитесь и продолжим. – Он слез с помоста, пересек комнату и взял у стены стул. Аккуратный деловой костюм он поменял на темные брюки и русскую оливково-зеленую рубашку с высоким воротом. Это сделало цвет его лица болезненным и не скрывало мощного телосложения. Он выглядел очень сильным и толстошеим как бык. Моя грубость ничуть его не смутила. Он вел себя вполне цивилизованно, даже приятно, принес стул и сел напротив меня.
– Сигарету?
– Нет, спасибо.
– Это поможет привести в порядок нервы.
– Кто сказал, что они в этом нуждаются?
– Да бросьте, мисс Мэнсел, я думал, вы реалист.
– Надеюсь, что так и есть. Хорошо, вот у меня рука трясется. Приятно?
– Ни капельки. – Он дал мне прикурить и задул спичку. – Жаль, что пришлось так с вами обойтись. Поверьте, не желал вам вреда. Просто необходимо было привезти вас сюда и поговорить.
– Необходимо было?.. – Я вытаращила на него глаза. – Ни к чему, доктор Графтон. Вы могли поговорить со мной в машине. Или до того, как я покинула Дар Ибрагим, если все равно хотели прекратить маскироваться. – Я откинулась назад и стряхнула пепел. Жест добавил уверенности, началось расслабление. – Должна сказать, что вы понравились мне намного больше во вчерашнем миленьком костюмчике. Совершенно понятно, почему вы принимали гостей только в полночь. И вы, и комната смотритесь намного лучше в темноте.
Что касается комнаты, я сказала чистую правду. То, что при свете лампы казалось романтическими лохмотьями, днем выглядело элементарной грязью и неухоженностью. Захватанный и мерзкий полог кровати, стол завален использованными тарелками, чашками и блюдцами с окурками.
– Ну ладно, – сказала я все так же агрессивно, – сойдете и так. И начинайте, пожалуйста, с начала. Что случилось с бабушкой Харриет?
Графтон притворился откровенным и сделал красивый жест рукой.
– Можете быть уверены, что я горю желанием все вам рассказать. Признаю, что вы имеете все основания для подозрений и раздражения, но поверьте, эти основания относятся только к вам лично, что я немедленно и объясню. Что касается вашей бабушки, то беспокоиться абсолютно не о чем. Ока умерла очень мирно. Вы, конечно, знаете, что я был ее лечащим врачом, мы с Джоном находились с ней до последней минуты.
– Когда она умерла?
– Две недели назад.
– От чего?
– Мисс Мэнсел, ей было больше восьмидесяти.
– Не буду спорить, но должна быть причина. Какова причина? Сердце? Ее астма? Плохой уход?
Он слегка сжал губы, но ответил с тем же приятным, откровенным видом.
– Астма – фикция, мисс Мэнсел. Самым трудным при общения с вами был голос. Когда Джон сказал, насколько вы настойчивы, и мы поняли, что от вас, возможно, не удастся отвязаться, то состряпали историю, позволяющую говорить шепотом. И, как вы, должно быть, поняли, образ забывчивой и очень странной леди, который я вам преподнес, очень далек от истины. Ваша бабушка пребывала в здравом уме до самой смерти.
– В таком случае, какова причина?
– В первую очередь сердце. У нее был слабый сердечный приступ прошлой осенью и еще один в феврале, после того, как я сюда переехал. Кроме того, имелись сложности с пищеварением, периодически она плохо себя чувствовала, что увеличивало нагрузку. Один из желудочных приступов произошёл три недели назад, очень сильный, и сердце не выдержало. Это вся история в упрощенном изложении. Ей, повторяю, было больше восьмидесяти. Трудно было ожидать, что она справится.
Я немного помолчала, затянулась и поглазела на него. Потом резко спросила:
– Свидетельство о смерти? У вас оно есть?
– Да, я одно выписал для порядка. Можете посмотреть, если хотите.
– Не поверю ни одному слову. Вы скрыли ее смерть, вы, Джон Летман и девушка. Можно даже сказать, сделали очень многое, чтобы ее скрыть. Почему?
Графтон воздел руку к небу.
– Бог видит, я вас не обвиняю. В таких обстоятельствах я и сам бы ничему не поверил, но факты обстоят так, что я далеко не желал убрать с дороги вашу бабушку и сделал бы многое, да и действительно сделал многое, чтобы она осталась в живых. Не прошу верить утверждению, что она мне нравилась, но можете поверить, что смерть леди Харриет создала массу неудобств, поскольку произошла именно в этот момент, и может обойтись мне в состояние. Имелся и существенный мотив для сохранения ее жизни. – Он стряхнул пепел на пол. – Отсюда и таинственность, и маскарад, что я так же сейчас объясню. Меня не устраивало нашествие семейных юристов, поэтому я не сообщил о ее смерти и создал у местных жителей впечатление, что она еще жива.
– А тут в самый неподходящий момент появились мы с кузеном, понимаю. Но неподходящий момент для чего, доктор Графтон? Действительно, стоит начать сначала.
Он откинулся назад.
– Очень хорошо. Я лечил вашу бабушку около шести лет. Последние три года я приезжал сюда раз в две недели, иногда чаще. Она была в очень хорошем и активном состоянии для своего, возраста, но наблюдалось что-то типа malade imaginaire, кроме того, она была стара и, несмотря на фанатическую независимость, несколько одинока. Поскольку она жила одна со слугами-арабами, думаю, она страшилась болезни или несчастного случая, которые оставят ее полностью в их… ответственности.
Мне показалось, что он хотел сказать «в их власти». Я подумала о Халиде и большом рубине, о мощном угрюмом Насирулле, об идиотском бормотании Яссима…
– Да? – сказала я.
– Поэтому я регулярно появлялся с визитом, это успокаивало ее душу и, кроме того, она получала удовольствие от компании. Мне тоже нравились эти визиты. Она была очень интересной собеседницей, когда хорошо себя чувствовала.