(Близоруко вглядываясь.) Кажется, он… (Негромко.) Владимир Ильич!
Ульянов обернулся с улыбкой, как бы призывая прислушаться к чему-то, и легко сбежал вниз.
У л ь я н о в.
Ну-с, познакомьте же меня!
Крупицкий знакомит Ульянова. Он здоровается со всеми за руку.
(Красикову.) О вас я слышал. От друзей. Очень рад. (Лизе.) Ну-с, а вы… (Горину.) Позвольте, Матвей Кузьмич. Клянусь Енисеем — Лиза ваша дочь!
К р у п и ц к и й. Угадали!
Все смеются.
А вот насчет Зеленого шума — рановато.
У л ь я н о в. Вы полагаете?
К р у п и ц к и й. Весна нынче ужасно холодная. Это не весна, а черт знает что такое.
У л ь я н о в. Гуси! Смотрите, летят гуси.
Все смотрят в небо.
А все-таки…
Л и з а. Тютчев…
Ульянов быстро обернулся, глядит внимательно.
К р у п и ц к и й. О, наша Лиза — в недалеком будущем — учительница. Так что не удивляйтесь.
У л ь я н о в. Сдаете экстерном? Великолепно! Кто же вас готовит?
К р а с и к о в. Вот этот бледнолицый исследователь этнографии Сибири.
У л ь я н о в (взглянув на Игоря, улыбнулся). Желаю успеха. От души… А сибирские песни, друзья, великолепны…
Вдалеке песня. Все прислушались.
Слышите?
К р у п и ц к и й. Да, песни… Но, кроме того, я слышу стон. Взгляните. (Подает прошение Ульянову.)
У л ь я н о в (читает). «Обжалованию не подлежит». Гм… Правильно.
К р а с и к о в. Правильно? Восемь дней простоял — кирпича не было. Шестнадцать дней работал, кладку размыло — раствор плохой. Так за что же штраф? За что?
У л ь я н о в. Тут сказано — «за неисправную работу». Все законно.
И г о р ь. Позвольте! Дядя Матвей прекрасный работник, он не мог работать неисправно.
У л ь я н о в (почти строго). Вы писали эту жалобу?
К р а с и к о в. Я.
У л ь я н о в (преувеличенно строго). Да как вы посмели!
К р а с и к о в. Но ведь жалоба необходима!
У л ь я н о в (испуганно взмахнув руками). Боже вас упаси!
И г о р ь. Ничего не понимаю. Выходит, что жаловаться нельзя?
У л ь я н о в (тем же тоном). Ни в коем случае. Царь этого не любит.
К р у п и ц к и й. Значит, по-вашему, надо смириться?
У л ь я н о в (обвел всех лукавым взглядом и вдруг весело улыбнулся). А кто вам сказал, что надо смириться?
К р у п и ц к и й. Но ведь вы говорите, что жаловаться нельзя.
У л ь я н о в (жестко). Жаловаться — значит лить слезы. А мы не хотим, не желаем лить слез.
Г о р и н (неожиданно вскочил). Бить! Бить их, гадов, бить! Вот так! До самой сурепки! (Ударил шапкою о землю. На голове окровавленная повязка.)
Л и з а. Да у тебя же кровь? Батя, что с тобой?
Горин пошатнулся, его поддерживают.
У л ь я н о в (подошел к Горину). Да, Матвей Кузьмич, жаловаться мы не станем. Мы будем «заявлять о незаконности» и требовать. Да, да, требовать! От инспектора. От старшего инспектора. От губернского присутствия. И даже от самого министра финансов.
С о я н. И дадут? Ахчу, деньги, деньги, дадут?
У л ь я н о в. Не дадут!
И г о р ь. Тогда зачем бумагу портить?
У л ь я н о в. Царские крючкотворы все равно обведут нас вокруг пальца. Уж так составлен закон! Но бороться необходимо. Бороться, чтобы открыть глаза рабочим… Что у вас с головой?
С о я н. Десятник бил. Шибко бил. Сопли красные выжимал. Вот…
Г о р и н. Ладно, Соян… (Ульянову.) У других глаза откроются, а нам с Лизкой, выходит, помирать?
У л ь я н о в. Ну, зачем же сразу так и помирать! Вам это не к спеху. Вы слышали о Морозовской стачке? (Пауза.) О «Союзе борьбы» слышали?
К р у п и ц к и й. Допустим, слышали.
У л ь я н о в (быстро повернулся). Так почему же не рассказали ему? Его друзьям, рабочим?
Крупицкий молчит.