З а ц е п и н. Ну, хитрец-молодец, теперь-то уж я тебе покажу…
Исправник запускает руку в валенок, и вся его пятерня проходит в огромную дыру в подошве. Немая сцена. Исправник хватает второй валенок — он тоже дырявый.
И с п р а в н и к (задыхаясь). Ты-ы что? Ты как это смеешь, старый? Смеяться? Ну-у!
С о с и п а т ы ч (торжествующе). Никак нет, ваше благородие! По судам толкался, пороги обивал — протоптал!.. Виноват, вашество, подшить руки не дошли! (Берет под козырек.)
Исправник замахивается.
И л ь и ч. Господин исправник!
И с п р а в н и к. Виноват… Завтра представьте объяснение по поводу письма Ляховского, которое я у вас изыму. (Идет к двери.)
Ж а н д а р м. Ваше благородие, а валенки забирать?
И с п р а в н и к. Пошел, дура… (Уходит.)
За ним уходят жандармы.
З а ц е п и н (берет валенок). Эх и голова мужик… (Смеется.) Люблю… (Уходит.)
Н а д я. Ну, кажется, гроза миновала.
И л ь и ч. Но как в моих валенках оказались эти великолепные дыры? (Рассматривает валенки.)
С о с и п а т ы ч. Дыры? Э-э, Владимир Ильич… это мои, мои дыры, гривы-лошади.
Ильич и Надя смеются.
А ваши валенки Миняй так запрятал, что и домовой не найдет! (Обувается.) Ловко вы Зацепину про это… илистричество. (Смеется.) Ну вроде, как бы сказать…
И л ь и ч. Приврал?
С о с и п а т ы ч. Ну, так, што ли… И ведь поверил! Ей-ей, поверил!
И л ь и ч (серьезно и немного грустно). Нет, Сосипатыч, я не врал.
С о с и п а т ы ч. Да как же? Да разве может такое быть, гривы-лошади?
И л ь и ч. Не только может, но и будет. (Подошел к окну.) Все во мраке… А будет время, Сосипатыч, и вот здесь ночью будет светло как днем. Не надо лучины, очага, керосиновой лампы. На смену им придет чудесная лампочка… Или вот пароход. Сейчас он едва тащится, через силу хлюпает колесами. А электричество заставит лететь его стрелой. Оно будет плавить руду, двигать машины на заводах, сеять и убирать хлеб.
С о с и п а т ы ч (неуверенно). Хорошо будет…
И л ь и ч. Будет! Будет тогда, когда простые люди, Сосипатыч, станут хозяевами земли… Борьбе за это мы и посвятили свои жизни. А вы говорите — приврал.
С о с и п а т ы ч. Да я что ж… Мы ведь неученые. Вам оно, конешно, видней.
И л ь и ч. Верите?
С о с и п а т ы ч (мнется). Кто бы другой сказал — не поверил бы. А тебе… вам, гривы-лошади, верю!
И л ь и ч. Ну то-то, гривы-лошади! А то и дружба врозь! А за валенки — спасибо. (Пожимает старику руку и уходит во вторую комнату.)
С о с и п а т ы ч (остановившись у двери). А ваши завтра принесу… Ведь что говорит! Хорошая жизнь будет… А вы… верите?
Н а д я. Верю, Сосипатыч. Только бы скорее вырваться из этой клетки. Остались считанные дни. Отпустят или надбавят срок, дедушка?
С о с и п а т ы ч. Теперь, думаю, отпустят. После такого позора исправник отступится. Ему же выгоднее.
Н а д я. Володя плохо спит, осунулся, похудел. Поймите, он весь уже там, среди своих друзей.
С о с и п а т ы ч. Понимаю. (Поклонившись, уходит.)
Ильич работает у конторки. Тихо входит М и н я й.
Н а д я (вглядываясь в его лицо). Миняй, что с тобой?
М и н я й (всхлипывая). Нарочный из Ермаков приехал…
Н а д я. И что? Что-нибудь случилось? (Поднимает его голову.) Говори же, говори, Миня…
М и н я й. Ванеев… вчера на рассвете помер.
Ильич подходит к Миняю, берет его за плечи.
И л ь и ч. Вытри слезы, мальчик. Революционеры не плачут.
Тихо возникает мелодия — «Замучен тяжелой неволей».
…Прощай, Анатолий! Мир праху твоему, товарищ!
З а т е м н е н и е.
На пригорке стоят К р у п с к а я, М и н я й, П а ш а, С о с и п а т ы ч.
П а ш а. Идет! Во-он он! Сюда идет!
Подходит И л ь и ч.
Н а д я. Неужели разрешение не получено? Володя, со щитом или на щите?
И л ь и ч. Приказано ждать. Здесь. Исправник поедет мимо и тогда, может быть, соизволит вручить пакет.
С о с и п а т ы ч. Да что он, гривы-лошади, насмехается! Ждать да догонять хуже некуда… У нас, Ильич, все в порядке — все собрано, упаковано как следует. Теперь только попутного ветра.