Г р е ч. Что ж, наши люди действуют и там… Итак, вы согласитесь сопровождать меня?
Д м и т р и е в с к и й. Ну, если это так необходимо — извольте… (Зовет.) Уборщица!
Г о л о с у б о р щ и ц ы. Тута я, Афанасий Петрович!
У б о р щ и ц а (входит). Так вы ж, Афанасий Петрович, заняты. С гостем сидите. Думала — вот уйдете в цеха, тогда и приберусь…
Д м и т р и е в с к и й. Вернусь, чтоб все кругом блестело. Понятно?
У б о р щ и ц а. Да что ж тут понимать, Афанасий Петрович, сделаю все как надо.
Д м и т р и е в с к и й. Из-за твоей неповоротливости перед гостем стыдно… Прошу, дорогой поручик…
Дмитриевский и Греч уходят. Уборщица, гремя ведром с водой, принимается за работу.
У б о р щ и ц а. Расхорохорился… Ишь ты — чтоб все блестело. Попробуй сам блеск навести. Это тебе не сапог почистить. Тут пыль-то годами понакоплена. В кожу въелась…
Слышен звук открываемых замков.
Никак, дверь открывают? Кто же это?
Входит Е м е л ь я н о в.
Батюшки, Емельянов? Да ты зачем сюда пожаловал?
Е м е л ь я н о в. Тихо, Марковна… Дмитриевский давно ушел?
У б о р щ и ц а. Только что. С офицером. С братом нашего заводского врача.
Е м е л ь я н о в. Постой у двери, Марковна.
У б о р щ и ц а. Это еще зачем? Да ты, никак, что-то надумал?
Е м е л ь я н о в. Ничего не надумал. Велено замки проверить.
У б о р щ и ц а. Так я тебе и поверила — замки…
Е м е л ь я н о в. Тихо… Идут… Эх, куда спрятаться!
У б о р щ и ц а. Сюда, к шкафу, за портьеру встань. Да поживее ты!
Входит Д м и т р и е в с к и й.
Д м и т р и е в с к и й. Ты с кем тут разговариваешь?
У б о р щ и ц а. С кем говорю-то? (Смеется.) Эх, Афанасий Петрович, с умным человеком разговариваю.
Д м и т р и е в с к и й. Что еще за человек?
У б о р щ и ц а. А вот он — я! Что, разве не человек? Сама с собой разговариваю. Привычка такая. Аль помешала вам?
Дмитриевский открывает ящики стола.
Д м и т р и е в с к и й. Кажется, я клал их сюда… Черт побери, бумажного хламу в столе, как у министра… Ага, нашел. (Закрывает ящики.)
У б о р щ и ц а. А мне, может, уборку-то прекратить?
Д м и т р и е в с к и й. Это еще почему?
У б о р щ и ц а. Да, видать, обыск у нас будет. Теперь везде шарют.
Д м и т р и е в с к и й. Какой еще обыск, старая! Ты свое дело знай. Понятно? (Уходит.)
Е м е л ь я н о в. Фу-у, пронесло. Ну, спасибо тебе, Марковна.
У б о р щ и ц а. За что же это?
Е м е л ь я н о в. Сама знаешь… Только ты на меня так не гляди, не гляди, Марковна. Не баловство у меня, а дело важное. Для рабочих нужное… (Подходит к столу, выдвигает ящик.) Так… вот они — старые пропуска. Целая пачка.
У б о р щ и ц а. Да ты бы поспешил, парень…
Е м е л ь я н о в. Сейчас, сейчас, Марковна… (Читает.) «Константин Петрович Иванов». Марковна, гляди-ка, старые пропуска своих дружков нашел. Возьму пяток на всякий случай.
У б о р щ и ц а. Что еще за дружки? Я будто всех твоих дружков знаю…
Е м е л ь я н о в. Еще какие дружки, Марковна! Только… слышишь, Анна Марковна, я к тебе по душевности хочу… Ты мать троих токарей. Теперь мы с тобой одной ниточкой связаны. Не проболтаешься?
У б о р щ и ц а. А что я — болтало? Да ты сам — болтало. Иди уж скорее. А то, не дай бог, опять вернутся.
Е м е л ь я н о в. Спасибо, Марковна.
Дверь закрывается, щелкают замки.
У б о р щ и ц а. Ну, слава богу, обошлось… Что это он про моих токарей сказал? У меня их не трое, а пятеро… Да вот где только они — двое первеньких? Такое время идет — сыновей родных и то растеряла…
Квартира рабочего Павла. П а в е л лежит. Жена Павла — В е р а поет колыбельную песню. Иногда пение прерывается надрывным кашлем.
В е р а (поет).
Стук в дверь.
Павлуша, никак, к нам стучат… Павлуша, слышишь?
П а в е л (сонно). Что-о?
В е р а. Стучатся. Слышишь?
Стук настойчивее.
Только сразу не открывай. А то бог знает что за люди.