П е т р. Это я-то?
У л ь я н о в. Другой будет развозить газеты, третий — устраивать конспиративные квартиры, четвертый — собирать деньги и так далее.
П е т р. Вот оно что! Как на заводе — каждый свое, а вместе — одно.
У л ь я н о в. И поверьте — в этой, как будто незаметной работе, больше героизма, чем, скажем, в швырянии бомб. Нам треску не надо. Мы люди скромные, мы революционеры.
П е т р. Вы сказали про меня. Ну, кто я — рабочий.
У л ь я н о в. А Бабушкин, а Шелгунов? А сотни, тысячи рабочих на заводах?.. Послушайте, вот я вам говорю одно, а Вольский — другое. И в голове у вас… как бы сказать…
П е т р. Туман. Как над Невой.
У л ь я н о в. Туман… гм… а ведь когда туман — это скверно. А что, если вы посидите сейчас с нами? Будет интересный, деловой разговор. Вы послушаете. Может, этот самый туман и поубавится. А?
Входит З а п о р о ж е ц.
Здравствуйте, Гуцул. Наконец-то!.. Знакомьтесь.
Запорожец пожимает Петру руку и подает Ульянову рукопись.
Мои статьи?
З а п о р о ж е ц. Всю ночь переписывал.
У л ь я н о в. Зачем?
З а п о р о ж е ц. Так будет вернее. В случае чего — пусть попробуют установить, кто автор.
У л ь я н о в. Спасибо, Гуцул!
Входят Г л е б, Н е в з о р о в а и К р у п с к а я. Здороваются.
Г л е б. Задержались на Семяниковском. У крановщиков.
Н е в з о р о в а. Народ кипит. Вопросов назадавали — сразу и не ответишь. «Начинаем забастовку — и баста!»
К р у п с к а я. Одни кричат: «Пусть прижимки незаконные устранят…»
У л ь я н о в (перебивая). И вы были на заводе?
К р у п с к а я. Да, конечно! Другие: «Надо расценок так составить, чтобы заработок вниз не шел». А я им говорю: а про рабочий день вы забыли? Надо, чтобы рабочий день был с семи утра до семи вечера.
Г л е б. Вот тут ребята и поднялись: в субботу, говорят, надо, чтобы шабашили в два часа дня. А если не уступят — бастуем!
З а п о р о ж е ц (Ульянову). О чем вы думаете?
У л ь я н о в. Нет, ничего… (Разворачивает план Петербурга.) Итак, поставим еще один красный флажок. Руководить стачкой, думаю, поручим Глебу…
Н е в з о р о в а. И мне!
У л ь я н о в. Нет, вам хватит и фабрики Торнтона. А вот Миноге… Товарищи, предлагаю Крупской объявить строжайший выговор.
Г л е б. За что?
У л ь я н о в (Крупской). Кто вам разрешил появляться у семяниковцев?
К р у п с к а я. Никто… Но я… я не могу сидеть без дела.
У л ь я н о в. Без строжайшей конспирации мы не сможем существовать. Разве не ясно?
Входят Б а б у ш к и н и н е с к о л ь к о р а б о ч и х. Последним входит В а н е е в. Остановившись у двери, кашляет, едва переводя дух.
В а н е е в. На углу гад какой-то стоял. Пришлось… проходным двором. Бежали, что твои гончие… Фу ты черт! В горле першит.
Невзорова подает стакан с водой.
Спасибо… Фу-у, вода, а я думал, шампанское. Сегодня такой день… А что это Минога сердита?
К р у п с к а я. Товарищи, я прошу… я действительно сделала глупость. Без разрешения пошла на завод.
Г л е б. Ради такого дня, думаю, надо простить! Кто — за?
Все, кроме Ульянова, поднимают руки.
Толя, начинай.
В а н е е в. Организационную неразбериху кое-как преодолели. Все группы и кружки столицы объединены. Во главе нашего «Союза» будет стоять центральная группа. В нее входят… Гуцул, читай список.
З а п о р о ж е ц (читает). «Ульянов, Радченко, Кржижановский, Старков, Запорожец, Крупская, Ванеев, Мартов».
В а н е е в. Отводов нет? О районных группах скажет Старик… Да, забыл… Материалы первого номера газеты через несколько дней сдаем в типографию.
Н е в з о р о в а. Ура! У нас будет своя газета!
В а н е е в. Только не пищать! Тихо.
У л ь я н о в. Каждый завод, каждая фабрика должны стать нашей крепостью. (Разворачивает план Петербурга.) Вы, товарищи Ванеев, Сильвин и Невзорова, входите в первую районную группу и охватываете своим руководством Петербургскую сторону с Охтой. Особенно тесно надо связаться с Балтийским и Металлическим заводами.
Н е в з о р о в а. И с текстильными фабриками.
В а н е е в. Правильно!
Г л е б. А наша группа?
У л ь я н о в. Тебе, Глеб, Невская застава и Колпино. Там есть где развернуться. Тебе, Иван Васильевич, семяниковцы и обуховцы.