— Слава Богу! — со вздохом облегчения воскликнула старушка.
— Да, то же самое сказал и я, только позже, но в то время я был страшно взбешен, потому что держал на руках графиню в глубоком обмороке, а лакей от страха и ужаса был почти в таком же состоянии, как и его барыня. Пару диких коней я еще могу усмирить, если потребуется, но что делать с дамами в обмороке, совсем не знаю. Но тут по тропинке прилетела Гедвига, затем пришел Антон, а за ним кучер, правда, хромая и с огромной шишкой на лбу, но так ему и надо — несчастье случилось из-за его безумной езды.
— А графиня?
— Ну, графиня, к счастью, не пострадала. Мы перенесли ее в близлежащий дом полевого сторожа, и там она понемногу пришла в себя. О дальнейшем путешествии нечего было и думать. Милые рысаки доставили себе еще одно лишнее удовольствие, сломав кузов экипажа и так повредив нашу колоску, что она не могла сдвинуться с места. Лакея я послал в Эттерсберг за другим экипажем, Антона и сторожа — на место происшествия, чтобы они как-нибудь стащили с дороги нашу коляску, а кучера — к его вороным чудовищам, которых он благополучно привел домой. Мы втроем остались. Это было на редкость приятное общество.
— Надеюсь, Эрих, что здесь вы не позволили себе грубости? — укоризненно промолвила старушка.
— Нет, к сожалению, этого не было, — с искренним огорчением ответил Рюстов. — Графиня все еще была бледна как смерть и почти без чувств. Я также получил отметину, простую царапину на руке, но из нее тем не менее лила кровь, и Гедвига, бедное дитя, бегала в испуге от одной к другому, не зная, кому помочь первому. В таких случаях вежливость приходит сама собой. Поэтому мы были страшно вежливы друг с другом, чрезвычайно беспокоились друг о друге, но я все же надеялся, что дело ограничится простой благодарностью, и с нетерпением ждал экипажа из Эттерсберга. Вместо него прискакал граф Эдмунд. По сбивчивому рассказу слуги он вообразил, что его мать ранена или убита, и, не дожидаясь, пока запрягут экипаж, вскочил на первую попавшуюся лошадь и прилетел сам, словно речь шла о его собственной жизни. Я никогда не предполагал, что этот легкомысленный сорванец такой сердобольный. Как сумасшедший ворвался он в дом, кинулся в объятия матери и в первую минуту вообще не видел и не слышал никого, кроме нее. Мне это понравилось, очень понравилось. Должно быть, он страстно любит мать.
Голос рассказчика вдруг стал необыкновенно мягок.
К несчастью, Лина вытащила платок и приложила его к глазам; у советника сразу же испортилось настроение.
— Мне кажется, вы собираетесь плакать? — возмутился он. — Эти нежности я категорически запрещаю; мы достаточно от них настрадались. Тут, конечно, пошли вопросы, рассказы, — продолжал он дальше, — в которых я, несмотря на сопротивление, оказался спасителем и героем. Графиня стала изливаться в благодарностях, а Эдмунд вдруг бросился мне на шею и стал утверждать, будто я спас жизнь его матери, и для него нет ничего приятнее, как быть обязанным за это отцу его Гедвиги. — Здесь лицо Рюстова снова стало мрачным, и он быстрее заходил по комнате. — Да, он сказал это без всякого стеснения: отцу его Гедвиги! Я хотел высвободиться из его объятий, но тут Гедвига схватила меня с другой стороны и стала лепетать ту же самую историю о матери ее Эдмунда; затем ко мне подошла графиня, протянула руку… ну, а остальное вы можете себе представить. Короче говоря, мы начали обниматься и опомнились лишь тогда, когда подъехал экипаж, посланный за графиней. Так как наш экипаж вышел из строя, то не оставалось ничего другого, как сесть всем вместе и ехать сначала в Эттерсберг. В конце концов Гедвига осталась там у графини, которая, действительно, была страшно потрясена, а я… я сижу в Бруннеке один как перст.
— Как так? Да ведь я-то — человек, — обиженно воскликнула Лина. — Или вы меня не считаете за человека?
Рюстов промычал что-то невнятное. В этот миг вошел слуга с докладом о приходе пастора из Бруннека.
— Ну вот, уже начинается, — с отчаянием воскликнул советник. — Пастор, конечно, явился для того, чтобы поздравить невесту. История уже стала известна повсюду. С самого утра, стоит мне только выйти за дверь, как все начинают улыбаться и намекать на «радостное событие». Но я этого не выдержу. Мне еще надо привыкнуть к этому. Лина, сделайте мне великое одолжение — примите вы этого почтенного господина, потому что в теперешнем своем состоянии я всякие поздравления пошлю к черту.