— По крайней мере, теперь знают, как я отношусь к такого рода намекам, — продолжал он, — а урок, полученный Занденом, послужит на пользу и другим. Для клеветы нет ничего святого; своим жалом она поражает и то, что для другого составляет высокий и чистый идеал.
— Идеалы падают в грязь, — проронил Освальд. — Ты, конечно, этого еще не испытал.
— Я говорил о моей матери, — с глубоким чувством промолвил молодой граф.
Освальд ничего не ответил, он, к счастью, стоял в тени, поэтому собеседник не видел, как мучил его этот серьезный разговор. Крайне редко случалось, чтобы Эдмунд был серьезен, и как раз сегодня он был в таком состоянии, как раз сегодня выказывал всю глубину своих чувств. При этом правой рукой он продолжал машинально перебирать бумаги, приближаясь к роковому месту. У Освальда дрожали руки, он хотел отвлечь от стола ничего не подозревавшего брата, но ничего не придумал, и молодой человек остался на своем месте.
— Ты понимаешь теперь, почему я не сказал маме об этой дуэли, несмотря на ее благоприятный исход, — снова начал Эдмунд. — Она спросила бы о причине, и это оскорбило бы ее. Пока я жив, ни малейшее оскорбление не должно ее коснуться. Я скорее лишусь жизни, чем допущу, чтобы ее оклеветали.
Лист за листом перекладывал он отдельные бумаги и взялся уже за последний, под которым лежал медальон; но в тот же миг Освальд схватил его за руку и помешал откинуть лист в сторону.
— Что это значит? — удивленно спросил Эдмунд. — Что с тобой?
Вместо ответа Освальд, обняв его, отвел в сторону.
— Пойдем, Эдмунд! Сядем лучше на диване.
— Почему ты насильно уводишь меня от своего письменного стола? У тебя такой вид, словно он сейчас взорвется. Не положил ли ты туда мины?
— Может быть! — со странной улыбкой ответил Освальд. — Оставь бумаги и пойди сюда!
— О, тебе нечего бояться нескромности с моей стороны, — с волнением заметил граф. — Для этого вовсе не надо было с таким строгим видом класть руку на бумаги. Я и не взглянул бы на них; я взял их в руки совершенно случайно. По-видимому, у тебя имеются там секреты, и я вообще мешаю тебе приводить в порядок твои бумаги. Тогда я лучше уйду.
Он сделал было движение, как бы желая уйти, но Освальд крепко схватил его за руку, воскликнув:
— Нет, Эдмунд, так ты не смеешь уйти от меня. Во всяком случае, не смеешь сегодня.
— Да, правда… ты ведь проводишь здесь последний вечер, — наполовину ворчливо, наполовину уже примирительно промолвил Эдмунд. — Ты делаешь все, что только возможно, чтобы показать мне, как ты равнодушен к этому.
— Ты неправ! Разлука для меня тяжелее, чем ты думаешь. Голос Освальда задрожал так заметно, что Эдмунд с изумлением взглянул на него, и всю его обидчивость как рукой сняло.
— Боже мой, что с тобой? Ты бледен как смерть. Вообще, ты был крайне странен весь вечер. Впрочем, я догадываюсь. В старых бумагах и письмах ты нашел что-нибудь такое, что вызвало воспоминания о твоих родителях, и эти воспоминания тяжелы.
— О да, очень тяжелы! — с глубоким вздохом промолвил Освальд. — Но теперь я справился с ними. Ты прав, меня расстроили старые воспоминания. Теперь я навсегда покончу с ними.
— В таком случае я уйду, — заявил Эдмунд. — Я забыл, что тебе еще многое необходимо привести в порядок, а рано утром мы еще увидимся. Спокойной ночи, Освальд!
— Спокойной ночи, Эдмунд! Часто я был резким и холодным по отношению к тебе, в то время когда ты так тепло относился ко мне. Но я все-таки очень любил тебя, и глубину этого чувства я понял только теперь, в этот час.
— В час разлуки! — упрекнул Эдмунд, сердечно отвечая на его объятие. — Иначе это признание никогда не сорвалось бы с твоих уст. Несмотря на это, я все-таки знал, что значу для тебя.
— И все же не совсем. Я сам узнал это только с сегодняшнего дня. Но теперь ступай! Тебе все-таки не следует долго оставаться на ногах с твоей раной. Иди и ложись в постель!
Положив руку на плечо двоюродного брата, он проводил его за дверь и по коридору. Там они расстались, но, прежде чем граф успел вернуться к себе в комнату, Освальд снова стоял у письменного стола с портретом в руках. Он еще раз глянул на него, а затем решительно закрыл медальон, проговорив вполголоса:
— Он умер бы из-за этого; такой ценой я не хотел бы стать владельцем майората.