Комиссар сползла по переборке и завещала:
– Реввоенсовету сообщите… что крейсер Аврора… разбил противника. Держите марку военного флота… – Это было ее личное поздравление хозяевам и одновременно маленькая актерская месть за усекновение роли.
И второй ведущий гневно и упоенно завершил:
– Это обнаженный, трепещущий порыв и ликующие шестидюймовые залпы, взлетающие над равнинами, Альпами и Пиренеями. Восторг поднимается в груди при виде мира, рождающего людей, плюющих в лицо застарелой лжи о страхе смерти. Как течение великих рек, залитых светом, как подавляющие грандиозные силы природы, страшные в своем нарастании, идут звуки, сырые, грубые, колоссальные – ревы катаклизмов и потоков жизни.
Аплодировали стоя, и никто не смеялся. Было в этом наивном и выспреннем пафосе то, чего не бывает в жизни, или наоборот, что в жизни как раз есть, но не может быть высказано нормальными человеческими словами. Было неловко за самозваных актеров, произносящих эту чушь, но то, что так коряво, фальшиво и неумело пыталась выразить и внушить пьеса, то в своем настоящем и очень простом виде было в людях.
После праздничного ужина, когда в офицерской кают-компании с женщинами-шефами выпили брудершафт, зам объявил:
– А теперь – кино!
Два дня он ползал с любительской видеокамерой, взятой в прокате, а звук накладывал в радиорубке c пластинки Советские марши.
Кассету вложили в видик большого телевизора – общего – и расселись со вниманием.
Под бодрые такты Новостей дня пошла панорама Авроры у набережной. Это прервалось кукареканьем горна, и флаг вполз в небо, заняв экран.
Затем пошла сплошная производственная хроника, но смотрели ее увлеченнее любого боевика.
Буханье Славянки придавало чувств попыткам Колчака всунуть узкое лицо в ствол орудия правой бортовой батареи, из которого вырезана стальная перемычка и зачищены приливы сварки с нарезов.
Работяги в румпельном отделении привинчивают к основаниям спертые с завода электромоторы и подводят к ним кабель. Их усилия сопровождает Раскинулось море широко.
На юте облачают водолаза и проверяют воздушную помпу. Мознаим линейкой замеряет расточенное гнездо бронзового винта и машет кулаком, попадая в ритм Путь далек у нас с тобою.
Старшина Сидорович подает в раззявленный котел отрезок трубы, прижимает к груди, неслышно матерится, бросает и из нагрудного кармана достает раздавленные очки. Плещут холодные волны. Эту сцену повторили на бис.
И под Марш энтузиастов четверо корячатся с домкратами, пытаясь напрессовать подшипник главного вала.
Фильм впечатлил.
Шефов проводили, и офицеры поставили посмотреть еще раз.
Снарядный погреб было решено, за слишком малой надобностью, не оборудовать, а на старинный манер складировать снаряды в ящиках в пустой каюте, сделав ее тем самым крюйт-камерой, и приставить к двери часового.
– 14 —
Вернувшись из портовых складов к обеду, то есть к полудню, Ольховский поставил ногу из машины на набережную – и так остался сидеть. Капля пота, прохладно щекоча, сползла по затылку.
Над крейсером был красный флаг.
Через секунду-другую пустота в животе потеплела, а пульсы в висках забились тихо и быстро: произошел вдох-выдох. Флаг был маленький, обгрызенный, хотя цвет имел однозначный. Трепался он на кормовом шлюпочном выстреле и должен был обозначать не политический вызов, а ничего более страшного, как ведутся водолазные работы…
– Вам что, нехорошо? – спросил водитель.
– Кажется, пронесло пока, – с нервным смешком ответил Ольховский.
Однако закон парных случаев являет себя не только в реальных событиях, но и в субъективном восприятии событий внешне не связанных. Сигнал тревоги может быть послан через любую мелочь. Предчувствие оправдалось прямо у трапа.
– Товарищ командир, – с партизанской преданностью доложил вахтенный, – тут ребята губернатора с корабля скинули!
Он переминался от небрежности и восторга.
Ольховский не понял услышанное, но по мере проявления в мозгу картинки челюсть его отвисла.
– Что? – горлом спросил он.
– Ну, может, честно говоря, не самого губернатора, тут какие-то хмыри приперлись из мэрии.
– Кто?…
– Да-а мелочь пузатая, слуги народа… от Кардена. Вы не волнуйтесь.
– И что?
– Ну, ребята высказали претензию.
– Какую претензию?!
– Ну, что зарплату четыре месяца не давали. И вообще.
– А мэрия тут при чем?! Вам что, городского заработка мало!
– Наглые, крутые… Ну, не сдержались.
– Что сделали-то? Ну! И за это – за борт?! Суки, суки, идиоты, Боже… Где они…
– Ну, за борт только хотели. Свистели там, слова, естественно. В общем, сцена из Броненосца Потемкина.
Зa грудину Ольховскому вставили выгнутую металлическую пластинку вроде обувного рожка. Его уложили в каюте. Прибежал доктор, роняя валидол, валокардин, нитроглицерин и валерьянку. Завоняло скорой помощью. Ольховский запил этот коктейль коньяком и глубоко затянулся. Доктор закудахтал.
– А ты где был?
– В изоляторе. Занят по службе, товарищ капитан первого ранга! Иванов руку авторучкой проткнул – проводил процедуру, обеззараживал…
– Старшего помощника!
Колчак вломился с боцманом, направляя его движение отработанной хваткой за шиворот. Кондрат услужливо семенил, симулируя беспомощность под железной рукой старпома.
– Вот! – предъявил Колчак, брезгливо разжимая пальцы. Кондрат покачнулся как бы потрясенный. – Он был на палубе! Докладывай… капитан Блад, понимаешь… губернатора он прогнал!
Губернатора, слава Богу, среди изгнанных чиновников не было: молве хотелось рисовать грезу. Были какие-то вторые лица с какими-то гостями города. Почему начальство Авроры не предупредили – никто не знал, обычная неувязка, какой-то клерк или секретарша кому-то не передали или забыли позвонить.
– Ну, они, значит, впираются на палубу. А команда вся здесь, мы же после обеда в город на дежурство идем. А они все такие в фирме, парфюм французский, и один командует так мичману Куркину, нагло так: где начальство? Подать немедленно! А тот им: а в чем дело, вы кто? А эти – мол, помощник губернатора, тут гости, почему командир лично не докладывает и вообще не обеспечивает, короче с угрозой так! Куркин: командир занят. Я дежурный, чего надо? Вежливо, товарищ капитан первого ранга! А тот его матом! А у Куркина же семья, вы знаете, а зарплаты полгода нет, он и отвечает: как, говорит, удачно, с самим почти губернатором встретиться, а вы знаете, господин зам губернатора как вас там, что у вас военные моряки ночными сторожами подрабатывают, потому что семьи кормить нечем? Ну, в общем слово за слово, а тут еще Бубнов проходил: а, говорит, вы еще моряков пошлите милостыню собирать! А тут Хазанов вылезает с камбуза компот остужать, ну, вы ж его знаете: забыли, говорит, чем кончается, когда команду тухлым мясом кормят? А если вообще без мяса?! И Сидорович подвернулся, он же сейчас без очков, как крот: с кем это, говорит, вы тут базарите? Кончай базар, гони их с корабля, шляется шваль всякая, а тут и за борт оступиться можно запросто! А Бубнов говорит: вот ебнуть… простите, товарищ командир! – по вашей мэрии из шести дюймов, то-то вы обосретесь… простите, товарищ командир! Ну, вот…
– А ты что?!
– А я что… Тут старший по званию был, я только следил, чтоб без рукоприкладства… по возможности. Я же понимаю.
– Кто старший был?!
– А капитан-лейтенант Мознаим кормовую лебедку проверял, он тоже пришел.
– А он что?!
– А он стал кричать: а вы знаете, что у вас морские офицеры, которые щитом родины воспитаны, на макаронах сидят и мазут воруют!
– Старший помощник! Я не слышал, где были вы!
– В низах, Петр Ильич. Мне не доложили.
– Товарищ командир, мы же действия товарища капитана первого ранга представляем, решили лучше не беспокоить, лучше уж сами как-нибудь…