Пахом попятился, но и не подумал отступать:
– Уймитесь…
– Отступись, борода! Русский ты аль нет?
– Я-то русский, а вот вы каковские? – угрюмо проговорил корчмарь. – Сами потом жалеть будете, да каяться, да горькую пить…
– Что морозишь такое, смерд? – Горбоносый дружинник сделал еще шажок вперед. Вилкас видел, что в его опущенной руке поблескивает лезвие широкого ножа.
Парень хотел предупредить Пахома, чтобы не играл с огнем. Похоже, им противостоят отъявленные головорезы, которым наплевать на совесть и правду. И наверняка они не местные – свои убоялись бы княжеского гнева, не вели бы себя столь нагло, будто не гости они, а захватчики, получившие город на разграбление…
– А ну уймитесь! – грянул сзади молодой, властный голос.
Литвин хотел оглянуться, но боялся отводить взгляд от готовых броситься на него людей.
– Кому говорю, Пантюха! Живо назад! И железки поубирали! Кому сказал?!
Еще мгновение назад хорохорившиеся дружинники враз сникли. Пухлощекий парень отвел глаза, показал пустые ладони. Пантелеймон неуловимо быстрым движением спрятал нож за спиной.
– Да не беспокойся, Семен Акинфович… Пошутковали мы!
– Я вам сейчас покажу, шутники!
Краем глаза Вилкас заметил движение справа от себя, а потом широкоплечий молодец в ладно скроенном кафтане отодвинул в сторону корчмаря. Под его тяжелым взглядом дружинники все больше и больше скисали. Кое-кто из задних попытался бочком убраться подобру-поздорову, но громкий и властный окрик остановил их:
– Куда?! Как шкодить, так они тут как тут! А отвечать за вас кто будет? Быстро ножики поприбирали, а то как бы беды не вышло!
Его слушались беспрекословно.
Даже Пантелеймон, который до этого мига казался Вилкасу предводителем, повиновался, не моргнув глазом.
– Не взыщи, Семен Акинфович… – пробормотал он, словно извиняясь. – Он Всемила обидел, морда литовская… Разве за товарища вступиться – зло?
– Всемила? – Семен обернулся. Надвинутая на лоб шапка, опушенная соболем, придавала ему внушительности. Литвин видел ровно подстриженную темно-русую бородку, сурово сдвинутые брови и яростно сверкающие карие очи. Да рукоять сабли, украшенную черненым серебром. – Чем он его обидел?
– А руку ему ломает, не видишь ли, боярин? – пояснил дружинник, предлагавший дать Пахому в зубы.
– Руку? Ломает? – ехидно переспросил Семен. И прикрикнул: – Не вижу! Вижу, что держит. Ласково держит. Нежно… – Боярин нагнулся к перекошенному от растерянности и унижения лицу Всемила. – Поди распускал ручки-то? А, Всемил? Скажи честно. Распускал али нет?
– Прости, Акинфович… – заскулил плененный Вилкасом дружинник. – Я же не со зла. По глупости…
– Кто бы сомневался! Разве ты от великого ума что сделаешь?
Семен покачал головой. Взял отмеченного шрамом воина за ухо:
– Слышь, литвин, отпусти его, будь так добр.
Вилкас разжал пальцы. Шагнул назад, на всякий случай не отпуская булаву.
Боярин, скривившись, будто держал кусок гнилой шкуры, отшвырнул Всемила к остальным. Проговорил, взмахивая кулаком на каждое слово:
– Какие же вы русские? Позорище вы всея Руси! Мучаюсь я с вами, мучаюсь… Когда бы не кони уставшие, давно бы вас уже из Смоленска выгнал, а князь Александр только спасибо на это сказал бы. По-хорошему, вам прощения просить у парня надо, да куда уж вам… Лаять только можете да силой кичиться, когда полтора десятка на одного. Вон с глаз моих!
Он топнул ногой, и дружинники, втянув головы в плечи, побрели к выходу.
Семен подождал, пока спина Пантелеймона, отступавшего последним, скроется в дверях, а после повернулся к Вилкасу:
– Прими мои извинения, парень. Мои люди от скуки бесятся. Они на самом деле неплохие, только озорные чересчур. Росточком вымахали, а умом – все еще дети малые. Вот мне и приходится за ними приглядывать, а коль не усмотрел – за них извиняться. Потому и прошу прощения у тебя.
Литвин пожал плечами:
– Да чего уж там, боярин. Я не в обиде.
– Ну вот и хорошо, – Семен Акинфович улыбнулся, скинул с головы шапку.
До того искренним было его лицо, что Вилкас невольно улыбнулся в ответ.
Пахом, о котором, как показалось, все забыли, тяжко вздохнул и присел на лавку.
– В гроб они меня вгонят, – проговорил он, утирая рукавом крупные капли пота, выступившие на лбу и обширной плеши. – Погибель они моя, мор, глад и семь казней египетских…
– Да ладно тебе… – устало отмахнулся боярин, присаживаясь рядом с Вилкасом. – Скоро съедем… Еще скучать будешь.