– Непривычно, – пробормотал Зинон. – Наверное, я выгляжу не лучше.
– Наверное? – удивился тот.
– Я давно не смотрел в зеркало, – признался Зинон, отведя взгляд. – Не знаю, что изменилось, но люди стали меня бояться. Всё настолько плохо?
Харкис задумался, оглядывая его с головы до ног. Он явно подбирал слова, чтобы не ляпнуть лишнего, и пауза затянулась на непозволительно долгий срок. Это уже стало ответом. В груди поселилось что-то колючее и давящее, точно ежик, сжавшийся в комок, и Зинон поморщился. Отвернулся. Взгляд бесцельно прошелся по коридору, не задерживаясь на лицах, а замирая на трещинах на стенах, витающих за окном символах и грязи на полу. Показалось, точно все вдруг уставились на него, перешептываясь и отступая, и от ужасного чувства не удавалось избавиться. Харкис прокашлялся, наконец, решившись на что-то.
– Лучше тебе самому увидеть, – сказал он. – Но не забывай, что не все смотрят только на внешность. Многие знают тебя, как хорошего человека и отличного гонца, а теперь, когда часть из нас тоже стала демонами, остальным будет легче привыкнуть.
– Звучит обнадеживающе.
– А как иначе? – Харкис улыбнулся, показывая клыки. – Нет худа без добра.
– Как ты умудряешься видеть во всем свет даже сейчас? – спросил Зинон с коротким смешком и ощутил, как в груди стало немного легче.
– Опыт, – ответил Харкис. – А теперь идем, тебе нужно отдохнуть.
Харкис отвел его в казармы и указал на койку, стоящую рядом с несколькими такими же. Зинон не стал задавать много вопросов, а просто скинул обувь и завалился на неё, не раздеваясь. Едва голова коснулась подушки, как он провалился в сон. События последних дней измотали его, а бесконечная гонка со временем забрала последние силы. Даже учитывая, что магия подпитывала его, разуму требовался перерыв. Передышка. Миг, когда не нужно было ни о чем думать, не нужно было переживать и оставаться начеку. Миг, когда можно было расслабиться. Наконец, Зинон позволил себе остановиться.
Ему приснилось что-то сумбурное, не имеющее четких форм и размеров, но ужасно яркое, почти отпечатывающееся на веках. Он хмурился в подушку, стискивая зубы, а натруженные мышцы ныли после беготни и сражений. Кто-то заходил в комнату, приглушенно говорил, передвигал вещи, но не приближался к его койке. Чужое присутствие не позволяло погрузиться в сон глубже, но успокаивало, дарило ощущение сопричастности и напоминало о жизни в западном гарнизоне. Зинон знал, что он не один, и особенно приятно становилось от того, что никто не попытался на него напасть или просто испортить настроение. Бойцы видели в нем лишь уставшего соратника, поэтому смолкали.
Сложно было сказать, сколько времени прошло, но вскоре Зинон глубоко вдохнул, пробуждаясь и потер глаза. Сумбурный сон дезориентировал и потребовалось несколько секунд, чтобы он вспомнил, как оказался в незнакомой комнате. На соседних койках храпело несколько человек. Они выглядели неважно: раненные, уставшие и опечаленные. Даже сквозь сон они сжимали кулаки, беспокойно ворочаясь, и Зинон тихонько вышел, стараясь их не потревожить.
Слабое желание, придавленное страхом, подняло голову, вынуждая отправиться на поиски зеркала. Зинон не был уверен, что хочет увидеть себя нового, но слова Харкиса что-то всколыхнули в груди. Твердым шагом он отправился дальше по коридору, и вскоре оказался в оружейной. У дальней стены притаилось большое зеркало, которым пользовались только во время важных приемов, когда каждый доспех должны был сидеть идеально, а каждый плащ – гордо развиваться за спиной. Зинон медленно выдохнул, собираясь с силами, и впервые взглянул на себя с тех пор, как отправился в путь с неизвестным тубусом в рюкзаке.
То, что смотрело на него с той стороны, напоминало человека, но лишь отчасти, пропорциями и общим видом тела. Всё остальное казалось инородным, неправильным. Кожа не просто побелела, а приобрела странный голубоватый оттенок и немного искрилась даже сейчас, когда он не призывал молнии. Глаза потеряли привычный цвет, и теперь ярко выделялись только черные зрачки. Волосы поседели. Черты лица смазались, точно под кистью неумелого художника, а губы посинели, как у мертвеца.
Это выглядело жутко. Отталкивающе. Мерзко.
Создавалось впечатление, что Зинон не просто породнился с молниями, а стал одной из них. В голове даже всплыл вопрос: была ли его кровь красной или же тоже сменила цвет? Ответа не было, а намеренно ранить себя не хотелось. Изучая новое воплощение, Зинон вновь и вновь вспоминал привычный образ – противоположный, за который его часто сравнивали с Корсоном, и не мог не тосковать по нему. Ему нравились черные волосы, голубая радужка глаз и бледная кожа. Даже то, что он выглядел младше своего возраста, уже не казалось проблемой, а представлялось в виде занятной особенности. Теперь, когда он не был похож на человека, прожитые года спрятались за чуть искрящейся кожей и неровными чертами. Было настоящим чудом, что люди его узнавали.