И потом, когда работа заканчивалась и что-то получалось, приходила сладкая истома, расслабляющая нега, не имеющая ничего общего с состоянием изнуряющей усталости и пустоты, в котором он находился в последнее время…
А в последнее время он не работал, не писал, а вымучивал и никак не мог закончить — Седьмую симфонию… Через месяц ее предстояло играть с филармоническим оркестром. Финал завис — требовался хотя бы намек на положительное разрешение конфликта и на счастливое завершение… После трагической кульминации ему самому хотелось мажорного финала, потому что это греет душу и дает надежду — пусть непродолжительную…
Но на душе было муторно, и ничего интересного, побуждающего к действию, в голову не приходило. Равновесия не возникало — тянуло в сплошной пессимизм и минор… Поставив задачу выжать из себя светлый финал, он понял, что не способен эту задачу решить — ничего не выжималось, все меньше верилось в понимание того, как нужно, как правильно, как стоит… весь замысел вдруг стал казаться надуманным, мнимым, непритягательным… В этом конкретном, ограниченном сюжетом и формой пространстве все замерло — ни сильных ощущений, ни глубоких чувств… как и в более глобальном бытийном смысле — одна раздражительность, разочарование, отвращение к себе и ко всему окружающему…
И как с таким багажом подступаться к Екатерине? О каких там зашкаливающих духовных порывах или плотских страстях может идти речь, если в собственной душе и теле не осталось ничего живого?..
Сейчас ему все чаще приходило на ум сравнение себя с чем-то отмирающим, пересохшим, выжатым, померкшим, полинялым — в общем, бывшим… Сегодня вот почувствовал себя камином, дрова в котором уже сгорели, но угли еще тлели, и хотя он еще до конца не остыл, но разгореться уже не мог. Он так и поприветствовал себя утром:
— Ну, что ж, Камин Каминыч, пора вставать и тлеть дальше…
В это серое, туманное утро вообще не хотелось покидать дом, и он даже пожалел, что связал себя обязательствами — вялое состояние души было совершенно не располагающим к общению, да еще с таким количеством народа…
Но здесь, сейчас, в этом университетском зале, в этой немного бесшабашной атмосфере молодого ликования, его вдруг остро пронзило потерянное ощущение мгновенного счастья от этой неразрывной общности с залом. Оно было таким сильным, что тут же захватило его, полностью изменив душевный настрой — неизвестно откуда взявшийся подъем, прилив сил, кураж, которые бывали только в лучшие годы, когда публика в едином порыве благодарности взрывалась овациями, сделали свое дело и сейчас… Он так и не понял, откуда пришло это ощущение и кто заставляет его выйти из-за стола, но, ни минуты не раздумывая, словно на крыльях, перенесся на середину подиума и поклонился залу… Да и как тут было удержаться и не поклониться молодости, столь щедрой на проявления бурной и искренней восторженности?..
Через минуту он устыдился этого немного театрального жеста, но сожалеть было поздно — он уже был сделан и немедленно оценен, вызвав настоящий шквал аплодисментов… Поймав в себе это давно утраченное состояние полета, он взял себя в руки и поблагодарил присутствующих за теплый прием. Раздались очередные аплодисменты. Атмосфера накалялась, превращаясь в поэму экстаза, которую нужно было срочно разрядить. Сделал он это беззвучно — поднял руки, как бы намереваясь дирижировать, — зал мгновенно стих, повинуясь ему. Он опустил руки, улыбнулся, передохнул и, виртуозно отвлекаясь от написанного, начал свою первую лекцию из курса. В ходе изложения требовалось фрагментарное музыкальное сопровождение и исполнение начальных строчек важных для смысла музыкальных эпизодов и арий из опер, чего он особенно опасался — пение давно уже было заброшено. Но сегодня был его день — ему удалось и это.
Он перевел дух, когда прозвенел звонок. Лекция, бесспорно, получилась… Студенты, на ходу аплодируя, окружили его плотным кольцом, наперебой задавая вопросы, но времени отвечать уже не было — в аудиторию входил новый преподаватель, с которым полагалось как-то перемолвиться. Ждущим в холле студентам он обещал, что специально встретится с желающими после окончания курса для живого общения — то, что по-английски называют question period. Он позаимствовал этот опыт у своих западных коллег, найдя его необыкновенно продуктивным для обеих сторон, но там это бывало частью курса и входило в план, здесь же, из-за ограниченности во времени, придется выходить за сетку часов.