— Уйди, — сказала она бесцветным голосом, — не могу и не хочу тебя видеть…
— Прости меня, Лера…
— Я уже сказала тебе — уйди, мне нужно побыть одной и переварить это досье…
— Какое досье?
— Вот эту мерзость, которую только что получила почтой…
— Что это еще за досье?
— При беглом взгляде — подробные описания похождений стареющего повесы с девицей, годящейся ему по возрасту в дочери…
— Да кто и что мог прислать?
— Доброхотов у нас всегда было хоть отбавляй, а нынешний доброжелатель подписаться не пожелал.
— Бедная моя, — сказал он, чувствуя себя последним подлецом.
— Оставь свои лицемерные соболезнования при себе… и очень тебя прошу — не смей приближаться ко мне… попробую как-то осмыслить всю эту грязь…
Она взяла со стола пакет и начала медленно подниматься по лестнице — пусть видит, что он с ней сделал.
«Посмотрим, что ты запоешь, когда окончательно подрастеряешь запал да помечешься в одиночестве. Не выйду из спальни до тех пор, пока сам не приползешь на брюхе», — с ненавистью подумала она и, закрывшись изнутри, легла на диван.
Он не знал, что делать, — впервые она не только не захотела с ним разговаривать, но и оставила одного, да еще ушла в жутком состоянии, еле передвигая ноги, как в обмороке, с трудом поднимаясь по ступенькам. Теперь она не просто не могла ему помочь, но по всему было видно — сама нуждалась в помощи…
«А если с ней случится какой-нибудь удар — что тогда?»
От этой внезапной мысли он сразу похолодел и мгновенно взлетел по лестнице к двери спальни — оттуда не доносилось ни звука… Он попытался открыть дверь, но понял, что она заперта изнутри… На его робкий стук не последовало никакого ответа. Он постучал сильнее — молчание…
«Нет, она мне этого никогда не простит, такое простить невозможно», — с тоской подумал он и медленно пошел вниз.
— Сергей Петрович, когда ужин-то подавать? Калерия Аркадьевна, никак, легли? А чего так рано?
— Отдыхайте, Фенечка, сегодня обойдемся без ужина, не хочется что-то… просто позже попьем чаю…
Ему было не до еды, ему было просто тошно. Слоняясь по кабинету и не зная, куда себя деть, он пребывал в полном оцепенении от разом навалившегося кошмара. Хотя перспектива отцовства и потрясла его, но теперь эта новость несколько отступила на второй план перед непонятной перспективой какого-то досье. Главное же беспокойство было связано с единственной мыслью — что с женой?
Из спальни не доносилось ни звука. Открыв дверь кабинета, он поставил кресло у порога и, усевшись, начал ждать, не отрывая глаз от ведущей наверх лестницы…
Она лежала молча, пытаясь успокоиться. С большим трудом ей удалось заставить себя не думать о конкретных деталях и не представлять себе мужа в постели с другой — и мысли, и эмоции следовало направить в нужное русло. Ее главные страхи были связаны с тремя возможными развязками, которых нельзя было допустить — во-первых, его ухода из дома, во-вторых, признания факта отцовства, и в-третьих, усыновления ребенка. Третье условие автоматически достигалось при успешном выполнении двух первых.
Как в любой ситуации, здесь также нужно перехватить инициативу и внушить ему с самого начала их предстоящего разговора, что только она способна спасти его от катастрофы, но — как добиться этого? Каким образом? По мягкому, щадящему варианту, на коленях умоляя не уходить? Прогибаться она не привыкла, однако с ним готова даже на такое… Но, скорее всего, до него вряд ли дойдет, хотя такое зрелище обязательно произвело бы на него сильное впечатление — ему ведь еще никогда не приходилось видеть ее униженной.
Нет, эффективнее будет другое — не самой ползать в ногах, а заставить его просить пощады… Нужно вылить на него разом весь ушат помоев, довести его до комы, вышибить из него всю дурь, максимально прогнув под свой план… но нельзя перегнуть палку, ломая до конца, а то спасать будет некого…