«Господи, прости меня и отпусти ей… Пусть она окажется сильнее меня и сможет пережить трудное время без больших страданий… Жена совершенно права… письмо…»
И, почти не понимая, что делает, он начал писать, строка за строкой, что-то лихорадочно вычеркивая, добавляя, переставляя местами…
К утру, покончив с бутылкой и с последними возможностями для отступления, он встал из-за стола и взял в руки исписанный, без подписи, лист… Пробежав глазами написанное, он с минуту помедлил, потом решительно дописал последнее слово: «Прости!»
Он совершенно не сомневался в том, что она правильно поймет его: последнее «Прости!» одновременно означало — «Прощай!».
В полном бессилии он прошел в библиотеку и положил лист на стол. Затем вернулся в кабинет, запер дверь изнутри и лег на диван. Пусть теперь жена решает, что с этим делать…
Спустившись утром и зайдя в библиотеку, Калерия увидела на столе исписанный лист без подписи и взяла его в руки. Это были стихи без названия.
«Очередной свежеиспеченный опус», — подумала она. Первое впечатление было — неприятие и раздражение. Немного поостыв, она поняла, что ничего другого из него больше не удастся выжать, поэтому, взяв чистый лист бумаги, автоматически, как сделала бы это раньше, перепечатала текст. Так, на всякий случай… Привычка бережно относиться ко всему, чем он занимается, и сейчас взяла верх — написанная его рукой страница нашла свое место в очередной пронумерованной папке, стоявшей на полке под названием «Романсы», — в нее она обычно складывала все его стихотворные порывы, которые как-то могли пригодиться в последующей работе…
«Привычка свыше нам дана, замена счастию она», — подумала Калерия. Вот уж точно — ни убавить, ни прибавить. Ее немного смутило это последнее «Прости», но, с другой стороны, с ним было понятнее, что это — конец. Она решительно допечатала последнее слово и с удовлетворением поставила точку.
Было раннее утро, и тишину дома нарушал лишь мирный храп, доносившийся из его кабинета.
«Выставить бы его ко всем чертям да посмотреть, как он повертится вокруг пеленок, попрыгает по очередям и узнает, что значит быть на побегушках у молоденькой, безмозглой дурочки», — с новым приливом раздражения подумалось ей.
Она еще раз пробежала глазами текст и с новым приливом раздражения отметила — и тут он верен себе: все смягчено, малодушно завуалировано.
«Не мог вразумительно написать что-нибудь однозначно-определенное, изложил в сумбурных стихах. Попробуй разберись, что за Голгофою и крестом стоит обыкновенный разрыв… Да к тому же, вместо того чтобы недвусмысленно отрицать факт отцовства, плачет о своих терзаниях — страдалец невинный, впору пожалеть…»
Ну, что ж, сойдет и это мычание… Теперь-то уж точно все получилось, ведь если вместо ужаса по поводу содеянного и угрызений совести сплошняком идет жалость к себе, значит, бояться нечего — никаких трагических финалов ждать не стоит… Но каков хитрец — поэтические образы, метафоры, все в общем смысле и никакой конкретики, попробуй догадайся — кто, кому и о чем. Остается надеяться, что филологическое образование пошло впрок, и до девицы как-нибудь дойдет, что продолжения не последует, что это — конец.
Она свернула лист и вложила его в конверт — стихи любительские, напечатаны на машинке, без подписи, пусть ее демонстрирует всем подряд, нет никаких доказательств, что их автор — он…