— Что с таким шиком унаследовала его единственная очаровательная дочь, — вмешался Игорь. — Кстати, эта чаровница — дочь небезызвестного тебе Сергея Загорского.
— Правда?! Совсем недавно имел удовольствие видеть вашего батюшку в Париже на открытии Русского сезона. Он дирижировал Московским камерным оркестром, в программе — Глинка и Римский-Корсаков. Как всегда — грандиозный успех. Скоро ли он порадует нас новыми сочинениями?
Познакомиться с дочерью Загорского, да еще такой красоткой, было и лестно, и приятно. Кроме прочего, Виктору показалось символичным, что у нее тоже есть польские корни. Это был, в самом деле, вечер сюрпризов.
— Сейчас родители в Вене, отец — член жюри конкурса дирижеров. Завтра возвращаются. Боюсь, что не смогу точно ответить на ваш вопрос — он всегда делает несколько вещей одновременно, так что мне довольно трудно судить о его приоритетах.
Белле не хотелось говорить о своем отце. Его тоска пустила такие глубокие корни, что время — а после той истории прошло уже более трех лет — не смогло полностью излечить ее. Раздавленный и опустошенный, он полностью сдался перед неизбежностью продолжать жить. Инерция семейного быта и титанические усилия матери, твердо державшей руку на пульте управления их безрадостного совместного существования, понемногу начали выводить его из запоев и оцепенения. Белла знала, что его консультирует психиатр, он пользуется антидепрессантами, но в разговорах с родителями обходила и это стороной, не задавая лишних вопросов, — обсуждать щекотливые темы и личные проблемы в их табуизированном доме было не принято, недопустимо.
Состояние отца было изменчивым, и мать, пользуясь периодами относительной стабильности, умело вводила его в рабочий ритм, вовлекала в постоянно меняющийся калейдоскоп культурной жизни Москвы и московского бомонда, считая, что на людях ему придется хотя бы на время забывать себя и общаться, что не могло не пойти ему на пользу, и это было правдой. К тому же, полагала она, было опрометчивым надолго исчезать из виду, в чем она снова была права.
Перед именем отца публика всегда проникалась чувством, близким к благоговению. Нашумевший эпизод из его частной жизни давно был забыт, оставался только мэтр, живой классик, и даже критика, никогда не прощающая никаких промахов, возможно, из-за его невероятного обаяния или по каким-то другим загадочным причинам, щадила его, тон статей о нем был неизменно почтительным и доброжелательным.
Присутствие отца в качестве участника различных событий придавало им вес и значительность. Создавалось впечатление, что жизнь его насыщенна и интересна, но Белле было известно, что стоит за этой блестящей витриной, хотя всего она, конечно, знать не могла, но уже и то было хорошо, что он перестал отказываться от участия в разного рода культурных акциях и снова начал дирижировать и выезжать. Белла понимала его состояние, но помочь ему она ничем не могла, да ему и никто не мог помочь…
Вечеринка удалась. Ирина оказалась прекрасной кулинаркой — и закуски, и утка с яблоками, и собственного изготовления многослойный «наполеон», в честь гостя, и по-особому заваренный китайский чай были первоклассными.
Все присутствующие были милы, образованны, раскованны и дружелюбны, но, безусловно, гвоздем программы был Виктор. Даже в этой компании приятных и интересных мужчин он отличался большей свободой — не в том смысле, конечно, что был без спутницы, а своей внутренней свободой, без оглядки на мнения авторитетов, без этого немного приевшегося московского интеллигентского стеба. Он говорил искренне, его поразительная начитанность, любовь к русской литературе и культуре вызывали уважение, а о манерах и костюме нечего было даже и говорить — здесь его сравнить было просто не с кем.
Его русский язык был безупречен, иногда даже более церемонен и правилен, чем требуется при легком разговорном общении — выученность и книжность оборотов выдавали в нем иностранца. Акцент едва улавливался и придавал речи, наряду с прорывавшейся французской интонацией, ровной и некатегоричной, неповторимый мелодический шарм. Устоять здесь было очень трудно…