Мы о чем-то еще щебечем и прощаемся, договорившись перезваниваться и встречаться.
ГЛАВА 7
Никак не ожидала, что это известие так больно ударит меня, ведь я к нему была уже почти готова… Почти…
Продолжаю автоматически двигаться между стеллажами с продуктами, выбирая нужные мне — по списку. Опыта у меня в этом почти никакого, даже не знаю, где что искать. Раньше покупка продуктов была обязанностью Виктора, теперь все домашние заботы лежат только на мне. Рассчитываюсь в кассе и, загрузив тележку, медленно иду к машине, пытаясь сдержать слезы…
Теперь все полностью встает на свои места. Да, особой наблюдательностью я явно не отличалась, да и интуиции у меня не было никакой — полная разиня и простофиля, ведь все было так легко просчитать, так очевидно! Вот и объяснение его настроению, участившимся командировкам, желанию спать в кабинете, письму, его решимости, да и моей хандре — я ведь давно почувствовала, что он радикально переменился…
Но почему же я такая безнадежно-законченная, слепая, бесчувственная дура, настоящее бревно — без элементарной женской интуиции? Неужели мне нужно было обязательно ткнуться мордой в дерьмо, чтобы я смогла почувствовать его запах? Нормальной женщине, Клер, сразу пришло в голову: просто так в никуда никто не уходит, а я столько времени топталась на месте с зашоренными глазами, исходя исключительно из веры в человека, который тринадцать лет назад поклялся мне в вечной любви!
В памяти начинают всплывать его увертки, ухищрения и промахи — их ведь было предостаточно! Будь я менее уверенной в нем, в его честности и надежности, все сложилось бы иначе и я не оказалась бы в дурацком положении рогоносицы, доведя себя до такого идиотского состояния… Ничего ведь не стоило один раз набрать его рабочий номер и выяснить, действительно ли он в командировке! Хоть это и очень противно…
А чего стоят эти притянутые за уши отговорки, что он, дескать, останется ночевать у кого-то из друзей, потому что немного перебрал и не сможет сесть за руль… А последний фортель, связанный с днем его рождения, когда он…
Понимаю, что трачу впустую время и силы, вспоминая и выясняя хронологию и подробности его бесстыдной лжи и моей беспросветной глупости… Нужно постараться взять себя в руки… Да, я должна вырваться из замкнутого круга, найти в себе силы не отвлекаться ни на что, кроме главного — хорошо спланированного развода, а всем запоздалым мыслям нужно сию минуту положить конец, не стоит нырять в эту опасную трясину…
Я говорю себе правильные слова, в которые не верю, потому что трясина уже начинает засасывать меня… скорее всего, они — просто защитная реакция организма от погружения в полное отчаяние, поэтому они мне не помогают и ни в чем не убеждают — сообщенная Моник новость так оглушает меня, что я не помню, как добираюсь до машины. Механически складываю пакеты в багажник, и вот я уже в машине — не села, а провалилась, привалилась к сиденью и застыла, тупо и бессмысленно глядя сквозь стекло на все окружающее меня, ничего толком не различая…
Потом — постепенно — начинаю чувствовать полное неприятие всего, на чем удается остановить взгляд и сконцентрировать внимание… Ненавистно все — и этот серый пасмурный день, и сырой воздух с запахом бензина, от которого к горлу подступает тошнота, и бесконечная, унылая, как тоска, подземная заплеванная парковка с мрачными бетонными стенами… и даже голос из динамика, рекламирующий сниженные товары и неродную речь… Все это разом отторгается от меня, становится гнетущим, враждебным, и тогда, закрыв глаза, чтобы ничего этого не видеть, я выплескиваю свое несчастье в беззвучном крике:
— Что я здесь делаю?!
Я приехала сюда к мужу, здесь у меня появились дом, семья. Это был мой мир, устойчивый и надежный. Был…
Что же остается у меня от него, кроме дочери, без чего я не смогу прожить? Ничего. И что я скажу ей? Не знаю…
Но зато теперь точно знаю — оставаться здесь я больше не могу и не хочу, незачем — раз все кончилось, надо ехать домой, в Москву.
Это «домой, в Москву» вырывается непроизвольно и означает одно — я так и не вписалась, не прижилась, не прикипела душой к Парижу… и, слава Богу, я, наконец, произнесла вслух то, что столько раз подавляла в себе…
А Мари? Как же ее школа, окружение, подруги? Она же француженка…
Но она ведь и русская… А к Москве она привыкнет, в ее возрасте это не так уж трудно…