Так и есть — увидев меня, Жан радостно улыбается, приветствует нас и проводит к свободному столику. Мы заказываем салат, мидии и бутылку божоле.
Клер справляется о моем здоровье и с беспокойством смотрит на меня — наверное, я похожа на привидение. Достаю пудреницу: действительно, в лице — ни кровинки, под глазами — тени, но ничего не хочется исправлять, хотя косметичка с собой. Сидя напротив солнца, чувствую, что солнечный свет неприятно действует на меня и в глазах начинает резать — сказываются бессонные ночи… Вынимаю из сумки темные очки, надеваю их — как будто спряталась, отгородилась от всего мешающего… Сразу становится легче…
Клер молчит и терпеливо ждет новостей — раз она ничего не говорит, значит, действительно, еще не знает всей правды…
— Клер, на сей раз, кажется, все-таки жена последней узнает подробности. Обыкновенная история, как ты и предполагала, — у него любовница.
— Он тебе сам сказал?
— Мне рассказала Моник — представь себе, ни для кого, кроме нас с тобой, это давно не тайна…
Сказала и тут же пожалела, поняла, что поторопилась, надо было как-то подготовить — она побледнела и полезла в сумочку за сердечными лекарствами, торопливо положила пилюлю в рот и, налив в стакан воды, жадно выпила… Я знала, что у нее давно пошаливает сердце, она не раз говорила, что без лекарств теперь — никуда, но мне не приходилось видеть, как это бывает — вдруг, сразу… С минуту она молчит, сидя с закрытыми глазами, потом, отдышавшись, говорит:
— Чертово сердце, всегда некстати… Не обращай внимания, скоро пройдет… Я так этого боялась… Ты ее знаешь?
— Некая Одиль, его старая связь.
— Боже мой, это же полный кошмар! Он влип! Эта вампирша высосет из него все силы! С другой стороны, может, оно и к лучшему, есть надежда, что это — временное затмение, ведь у него уже был с ней печальный опыт, не переживай… Нет, мне давно нужно было вмешаться…
— Послушай, Клер, я решила поговорить с тобой не потому, что хочу его вернуть, а потому, чтобы ты узнала от меня. Мы с ним уже все обсудили, если этот бред вообще можно назвать обсуждением, и решили развестись — здесь уже ничего нельзя изменить, прими, пожалуйста, этот факт, как сделала это я.
— Не порите горячку, нельзя так сразу, с места в карьер, у вас — ребенок…
— Только сразу и надо, а ребенком привязывать бесполезно, да и не хочу…
— И что же теперь — скандал, разбирательство?
— Никакого скандала. Несмотря ни на что, я решила, что все должно оставаться в цивилизованных рамках — не хочу уличать его в адюльтере, заниматься поисками свидетелей и тому подобными малоутешительными вещами… У нас в прошлом хоть и чертова дюжина, но не совсем уж все пропащие тринадцать лет, у нас навсегда остается общее — Мари, и ради ее покоя и будущего мы не должны расставаться врагами. Вот здесь ты и сможешь нам всем помочь.
Господи, выдаю одни стереотипные фразочки, как в дешевом романе, но, к сожалению, происходящее — не занимательное чтиво, а моя жизнь, и почему-то, кроме этих фраз, мне ничего другого не приходит в голову… А раз так, то придется выключить свою самокритичность и прочие интеллигентские штучки и действовать по плану. Мне нужно вырвать у него согласие на отъезд дочери, а для этого необходимо отслеживать каждую конкретную ситуацию, еще лучше — все предвидеть заранее, а не плестись в хвосте у событий.
— О Боже! Вы меня совсем сведете с ума! Ты серьезно? Без всякой паузы, сразу — на развод?
— А как иначе можно к этому относиться? Пойми, Клер, он сделал то единственное, чего я никогда не смогу простить, да ничего другого просто и не остается — прежде всего потому, что этого не хочет он…
— А вдруг потом одумаетесь, да будет поздно? Пережить можно все. Я ведь пережила гирлянды мужниных пассий…
— Клер, тебе надо поставить прижизненный памятник…
— Извини за бестактный вопрос, можешь не отвечать, если не хочешь — ты его совсем разлюбила?
— Какая любовь, о чем ты… я сейчас вообще ничего не чувствую, кроме усталости… знаешь, как говорится — «нет ни сил, ни стимулов бодрящих»… так это точно — про меня…
Я впервые говорю с ней по-русски. Происходит это совершенно механически — она понимающе разводит руками. Этот жест, очевидно, означает — вот, мол, уже оторвалась… Перевожу ей строфу и ловлю себя на мысли, что веду себя, как отец, который чуть что — начинает цитировать… Возвращаясь к ее вопросу, продолжаю: