Мне довелось присутствовать на этих раутах, и однажды, не выдержав, я спросила у нее, в чем смысл этих застолий, для чего она тратит столько времени, усилий и средств, устраивая свои ассамблеи.
Вот тогда-то впервые и было произнесено — «Веселюсь для себя», показавшееся мне глуповатой фразой примитивного сознания. Но позже я поняла, что за этой бесхитростной формулировкой стояла целая философия. Это была ее защита от беспросветной монотонности жизни, способ уйти от проблем, оградить себя от постоянного внутреннего напряжения, порадовать себя. Если праздника нет — его можно придумать, и сделать это нужно самой, самой позаботиться о своем утешении хотя бы на короткое время…
Мы, по молодости и глупости, ничего этого не понимали и зубоскалили за ее спиной, а она уже тогда была мудрее всех нас, интуитивно помогала себе, как могла, как подсказывало ей воображение, традиции и воспитание, и не ее вина, что она оказалась в обстоятельствах тяжелых и ненужных… Как хорошо, что ей удалось преодолеть их, пройти через подавляющую ее действительность, не свихнуться и не решиться ни на какую крайность…
Всесильный родитель проруководил-таки перетаскиванием дочки с курса на курс — диплом она благополучно получила…
Мой нынешний вариант веселья для себя еще примитивнее — просто растительная жизнь в тиши дома… Хотелось покоя — и дорвалась. Ем, лежу, сплю, брожу по лесу, гуляю с собакой, купаюсь — все вперемешку, когда вздумаю… Родители не трогают — живут своей жизнью, дочь присмотрена… я даже не читаю — не тянет. Смотрю новости да еще абсолютно бездарные, откровенно туповатые ток-шоу по телевизору — помогает, понимаю, что до этого уровня все-таки не докатилась… Беспредельность человеческой тупости поражает воображение, заставляя думать о печальных судьбах нашей культуры — то в шорах и жестких рамках, то без руля и ветрил, на откупе у каких-то новых варваров.
Выдерживаю неделю такой жизни, и она приносит свои плоды — чувствую себя теперь значительно лучше, и мне уже хочется встретиться с подругами.
— Пожалуйста, хорошо обдумай, что ты им скажешь, — советует мама.
— Только правду. Может быть, формально я и отвергнутая жена, но у меня нет тяжелого ощущения брошенной женщины. Я не пыталась никого разоблачить или уличить и не считала, что хороши любые средства для того, чтобы удержать мужа, я сама приняла решение о разводе, а потом и об отъезде из Парижа. И мне не в чем себя упрекнуть — я все время пыталась склеить нашу разбитую чашку… или связать обрывающиеся нити, как тебе больше нравится, и делала это — до самого конца, пока не убедилась, что в нашем случае это занятие — бесполезное… при этом я никого не предала, не обманула и не заставила страдать…
Мать некоторое время молчит и внимательно посматривает на меня, как бы определяя, что мне известно из той истории. Но я и сама понимаю, что сказала больше, чем мне хотелось, и замолкаю. Я все еще веду тот давний внутренний спор с ней, о котором она не подозревает…
К счастью, раздается спасительный телефонный звонок, позволяющий сделать естественную паузу в нашем непростом диалоге. Она берет трубку, по-французски отвечает на приветствие, справляется о здоровье, потом прощается и передает трубку мне…
Звонит Клер — сообщает, что нашелся клиент… Я отвечаю, что сумма вполне устраивает меня, хотя она и оказывается ниже запрашиваемой. Но я на все согласна, и единственное, чего мне сейчас хочется, это поскорее все закончить, перевернуть и эту, последнюю, страницу — я ведь уже хорошо понимаю, что это был только период, мой тринадцатилетний парижский период, и он теперь — не настоящее, а вполне завершившееся прошлое…
На минуту становится трудно дышать, колет под ложечкой, изнутри обдает жаром — моя еще не зажившая рана принимается снова ныть… Ну, что ж, пора постепенно осознать и пройти через еще одну боль… Вот и наступило время для очередного этапа ожидаемого финала, он вплотную приблизился, и эти простые слова «Да, продавай, я согласна» означают гораздо большее, чем добро на торговую сделку — этими словами обрывается моя последняя связь с Парижем… Я там больше не живу.