— Пользу можно приносить везде, а для городских восемнадцатилетних маминых дочек фронт — совсем не то место, с которого нужно начинать. Научись что-то делать здесь, на месте, а там разберемся.
Но разбираться не пришлось — работы было хоть отбавляй, новые раненые прибывали каждый день, она втянулась в жизненный ритм военного города, и вопрос о поездке на фронт отпал сам собой.
В сорок четвертом в госпиталь попал Андрей Гуревич. Ему было уже тридцать два года, до войны он закончил биологический факультет, защитил кандидатскую диссертацию, вел на кафедре научную и преподавательскую работу. Его родители всю войну пробыли за Уралом, работая на оборонку, а брат оставался в Москве, занимая высокий пост в НКВД. Он-то и вытащил его, полуживого, с ранениями в живот и в ноги, с трудом разыскав в ташкентском госпитале, куда его, среди многих других, вывезли из самого пекла — окопов Сталинграда.
Андрея поместили в маленькой отдельной палате в «теплушке» — так во внутреннем пользовании называлось правое крыло госпиталя, которое считалось комсоставским, привилегированным — здесь лежали офицеры, орденоносцы, а также «имена», в левом же крыле лежал народ попроще. Страдали все одинаково, врачи и медперсонал оперировали и выхаживали и тех, и других, но в правом все было как-то добротнее — действительно, тепло, просторнее, чище, не было скученности, разрешались свидания и, конечно же, лекарств было побольше.
Он выгодно отличался от всех — стойкостью, с которой переносил боль, силой воли — почти приговоренный врачами сложностью ранения, сам себя поставил на ноги путем невероятных упражнений. Его также отличали от всех прочих необыкновенная начитанность и обширные знания…
Они как-то сразу сблизились. Ей было интересно с ним и приятно, что и он выделял ее из всех, поэтому она всегда выкраивала время, чтобы забежать к нему во время дежурств или после них. Она приносила ему книги по списку, дивясь широте его интересов, выводила гулять во внутренний дворик, когда он начал ходить, и так получилось, что их встречи продолжились и после того, как его выписали из госпиталя и комиссовали.
Все получилось само собой — она перестала интересоваться сверстниками, с которыми ей теперь стало скучно.
Тогда-то старший брат и переманил его в лабораторию НКВД, убедив, что только в органах можно получить все необходимое для исследовательской работы. Действительно, университетские темы были свернуты, надо было как-то выживать, а главное, начинать делать что-то осмысленное, с видами на будущее. Андрей принял предложение.
Война принесла в их дома лишь общую трагедию, без личных потерь — все остались живы и смогли сохранить, насколько это было возможно, здоровье в то полуголодное время. Не последняя роль в этом принадлежала маршальским возможностям дяди, старшего брата отца Калерии, который свято чтил семью, ее традиции и был всегда готов прийти на помощь.
Родители, малая семья, приняли Андрея сразу и безоговорочно — не какой-нибудь неуч-мальчишка с неопределенными планами на будущее, а человек состоявшийся, зрелый, умный, надежный и значительный. Андрей стал своим человеком и в большой семье — теперь уже и сестра с мужем, и дядя с пятью сыновьями, вернувшимися с фронтов живыми и невредимыми, принимали их отношения с большим энтузиазмом.
Перспективный в это дефицитное на мужчин время, предполагаемый зять оставался вне критики даже тогда, когда Калерия призналась домашним, что ждет ребенка. Скорее всего, она не стала бы спешить с семейными узами, потому что все еще мечтала о романтической любви, но та все не приходила, а будущему ребенку был нужен отец.
Опешившие от новости родители шума поднимать не стали, тем более, что Андрей предусмотрительно подкупил их продуманным изящным жестом — за день до сообщения дочери испросил их согласия на брак — по всем правилам — почти как в старинных романах. Согласие, по понятным причинам, было бы дано в любом случае, но он решил, что будет лучше для всех, если пилюлю все же подсластить.
Они зарегистрировались и тут же переехали в новую квартиру, которую ведомство Андрея без промедления выделило ему, считая его ценным работником.
Первый ребенок родился недоношенным, и врачи не смогли его выходить — очевидно, все-таки сказались треволнения военных лет. На второго она решилась не сразу, погрузившись в учебу, и только через пять лет родила сына — на этот раз все обошлось благополучно. На семейном совете было решено — лучше бабушки никто с младенцем не справится, да и молодым нужно делать карьеру, чем они, не теряя времени, с энтузиазмом и занялись, без возражений сплавив ребенка к родителям Калерии.