— Зато он всегда был и остается самим собой, а это дорогого стоит… придет еще его время…
— Я никогда ни на чем не настаивала, когда речь заходила о твоих творческих приоритетах, но, боюсь, здесь нам с тобой не договориться.
У Загорского не было бунтарства в творчестве — он не писал ничего фрондерского, авангардного, додекафонического, как некоторые другие, все время находящиеся в творческом поиске. И не потому, что рационалистическая серийная техника, додекафония, алеаторика были признаны коммунистическими идеологами и всей ответственной за культуру цепочкой чуждым явлением, не допустимым в советской музыке. Он, признавая право на существование любого музыкального направления, не разделял безоглядного увлечения некоторых талантливых композиторов только авангардом, потому что раньше других разобрался в нем и не счел его особенно перспективным. От этого направления, столь почитаемого многими молодыми и талантливыми композиторами, на него веяло неким технократическим диктатом, а он в творчестве предпочитал простор. Некоторые новые идеи были созвучны и ему, запоздалое же подпольное увлечение некоторых композиторов только модернистами — новейшей музыкой Штокхаузена, Шенберга, Веберна, Ноно, Булеза, Бартока, Лигетти, Вареза, Кейджа и других, менее известных, он не разделял и полагал обыкновенной данью моде, неким завихрением заблудших искателей. В творчестве необходимо быть независимым, и он, зная это, всегда стремился быть свободным от чужих влияний. Свои мысли он излагал жене — четко и честно:
— Нельзя идти против традиций только потому, что это — модно… Если чувствуешь, что рамки тональной системы становятся слишком тесными — что ж, тогда тебе и карты в руки, дерзай… Только не нужно следовать этому модному направлению из одного протестного порыва или желания быть на гребне волны и приобщиться к взрыву официозности… Всегда считал и считаю до сих пор, что чрезмерное почитание, а тем более следование и подражание большинства моих современников новой волне для меня неприемлемо, даже вредно, передозировка чужим радикализмом может полностью подавить собственную индивидуальность.
На ее вопрос, почему он не пишет статей на эту тематику, он отмахнулся и сказал:
— Терпеть не могу быть назидательным и вообще поучать — не мое дело, может, именно поэтому я не люблю преподавательской работы. По натуре я — одинокий волк, сам себе голова…
Эта симфония была единственной попыткой доказать, прежде всего самому себе, что он может все — включая и заарифметизированную додекафонно-серийную технику.
Да, за всеми творческими успехами, подъемами и победами он слегка угорел и успел позабыть о незыблемости основ — в музыке, как и во всем искусстве, царили не вдохновение, самобытность и спонтанность, как он полагал, а совсем другая триада: идейность — народность — реализм. Идейность предполагала партийность — не стоит объяснять, какую. Народность имела в виду только один тип народа — строителя коммунизма. Реализм же сводился к одной-единственной правде — установочно-нормированной, в соответствии с указами, директивами, решениями и постановлениями, отраженными в газетах, на телевидении и радио.
— Проба сериалиетического пера, — объяснил ей тогда полностью оторвавшийся от действительности и парящий в невесомости ее дорогой муженек, — в духе Штокхаузена… Он мне как-то ближе других, в нем сочетается и рациональное, и экспрессивное начало. Особенно интересна пестрота его полинациональной стилистики…
— Ну и ну, — сказала она, просмотрев клавир. — И что же делать с этими треугольниками, прямоугольниками и прочими фигурами? Как играть эти схемы, эту геометрию?
А он объяснил, что все не так уж сложно — на основе одного ряда цифр выдается гармоническая и мелодическая части, рассчитывается ритмика, варьируется громкость и т. д. И сыграл начало, которое она тут же назвала «иллюзорной музыкой точек и пауз». Ей сразу стало ясно, куда могут привести эти оторванность и парение. Нужно было срочно опускать его с высот на землю.
— Это, конечно, небезынтересно, необыкновенно выразительно и очень даже своеобразно, но где же играть такую авангардную музыку? У нас и за меньшее предают анафеме и отовсюду отлучают. И если все же осмелишься и место найдешь, учти — никто тебе тогда не поможет, сам знаешь, опальные санкции — не для слабонервных фантазеров. Надеюсь, к революционерам и бунтарям ты себя все-таки не причисляешь… Да и зачем тебе такая сомнительная слава? Мало, что ли, настоящей?