Но, прощаясь, вслух сказала другое:
— Ухожу под впечатлением — приятно поговорить с человеком сведущим!
Он проводил ее до двери и пожелал удачи. В машине она отвела душу, заключив свой внутренний монолог:
«Что б вы все сдохли, ничтожества! Да все вы, вместе взятые, и мизинца его не стоите, а туда же — в глушь, в Саратов! Сам небось поедешь в Карловы Вары! Вместе со своей колодой-женой, людей пугать!»
Она поняла одно — анафема еще не снята и ей нужно выпутываться одной, стало уже ясно — бессмысленно бегать дальше по иерархической цепочке, еще не время, и везде будет одно и то же…
Но ясно и другое — возвращаться к мужу с пустыми руками она не может, он на грани нервного срыва…
Решение пришло сразу. Нет, она ни за что не признается Сергею в своем проигрыше, а представит ситуацию иначе — как правильно продуманный вместе с умницей Треповым план его возвращения назад.
Она заехала на телеграф и заказала переговоры с директором Рязанской филармонии. Когда их соединили, ее уже несло, как Остапа, — она сказала, что звонит по рекомендации Владимира Алексеевича Трепова, который не только передает пламенный привет, но и, памятуя о его многочисленных просьбах, делает ему царский подарок — уговорил самого Загорского отправиться в Рязань на гастроли. Директор отреагировал полным восторгом — счастлив, согласен на любую программу, в любое удобное для маэстро время. Договорились тут же о двух концертах — в субботу и в воскресенье.
Домой она вошла с деловым видом.
— Все, заканчивается вынужденная отсидка и начинается первый этап твоего возвращения. Душка Трепов не подвел и тут же все организовал — едем на гастроли в Рязанскую филармонию. Вылет — в пятницу, вот билеты. По концерту — в субботу и в воскресенье, успеешь отрепетировать. Сбросила ему программу-верняк — Шопен, Рахманинов, Чайковский, Шуман… От себя он предложил что-нибудь из твоих камерных вещей — на твое усмотрение. Москву будем брать позже.
— Лерочка, как тебе это удалось?..
— Не все же безнадежные идиоты — он, по крайней мере, не совсем… Так и сказал — гениям надо помогать, бо порой не ведают, шо творят.
Бо, правда, было сказано совершенно по другому поводу, но какое это имело значение!
— И знаешь, что по дороге пришло мне в голову? Нужно хоть раз побыть гонимым… чем плохо оказаться в одной компании с Прокофьевым, Шостаковичем, Шебалиным, Мясковским, Хачатуряном? Вспомни новейшую историю — этот дебильный «Сумбур вместо музыки», державное мурло Жданов со всей своей камарильей… А где это все сейчас?.. Кто из приличных людей помянет их добрым словом? А Шостакович хоть и страдал, но не сдался, выстоял — и сколько еще написал после их разгромов… Как был глыбой, так и останется — во веки веков… А Шебалин? Распяли и выперли из Консерватории…
— У него тогда отнялась речь, парализовало правую руку…
— Но он и тут не сдался, научился писать левой…
— Да, Дмитрий Дмитриевич не раз вспоминал, как не сладко пришлось и в тридцать шестом, и в сорок восьмом тоже, да и позже…
— Заметь, ведь тогда было несоизмеримо хуже — просто лишили средств существования, ничего не исполнялось… все записи — как корова языком слизала, с работы выставили — несоответствие, это у него-то! Сочинения никуда не берут… издеваясь, подкинули потом какую-то призрачную копеечную должность… А если вспомнить все перипетии Прокофьева…
— Что-что, а уничтожать у нас любят и делают это — с чувством, с толком, с расстановкой, по хорошо продуманному плану и вполне профессионально…
— Но, слава Богу, и все подленькое когда-нибудь заканчивается.
Они съездили в Рязань. После первых удачных концертов слухи распространились, и их сразу же пригласили — уже без подлога — в Тулу, Воронеж, Ростов, потом в Ярославль и — пошло-поехало…