— Я, со своими мотаниями по Курскам и Калугам, совсем и запамятовала об этом… Так они из-за этого не хотят петь в одной компании?
— Да и компании у них разные — пишут-то ведь две «Тоски».
— Тогда в чем же дело, зачем им все это нужно?
— Удивляешь ты меня — вчера на свет, что ли, родилась? Ясно, зачем — чтоб никаких соперников! Если есть зацепка — рубить под корень! С размахом, талантливо!
— Ну и дела…
— Да уж, наши дела-делишки — сахарок еще тот… Достается мне… причем, со всех ведь сторон, свои тоже хороши — так и норовят побольнее куснуть, только успевай увертываться… Иногда так все надоедает, что хочется послать все подальше, плюнуть на бесконечные кляузы и заняться только искусством, а не получается — если поступил сигнал, нужно реагировать, разбираться… а попробуй не разберись — разберутся с тобой… Ладно, не будем о наболевшем, лучше вернемся к нашему барану, то есть — барину…
Калерию передернуло — тоже мне, феерическая острячка, по всему видно — довольна собой, уверена, что блеснула. Да и впрямь ведь — ввернула к месту…
— Есть и кое-что творческое… хотя бы вот это — написать ораторию ко дню рождения Ильича. Любой сочтет за честь. За такое предложение идут бои, а вам предлагаю по доброте душевной, да еще из любви к его песням… Признаюсь тебе — берут они меня до слез…
И она вдруг неожиданно, с чувством запела приятным, хорошо поставленным голосом:
Две последующие строчки они пели уже дуэтом, причем Калерия с Ходу подобрала второй голос — вышло вполне профессионально:
«Да, если бы не наши удушающие догмы и рамки, могла бы стать по-настоящему значительной фигурой. Когда действует от себя — адекватна своему месту… К тому же, оказывается, может делать что-то не просто толково, но и с чувством, без всякой фальши», — подумала Калерия и впервые за встречу — тоже совершенно искренне — сказала:
— Ну и ну, настоящий сюрприз, вам бы самой на сцену…
— Да все уж, с этим — давно кердык, отпелась я… теперь только вот в кругу семьи, да еще — иногда с подругами вспоминаю былое… а было такое приятное времечко — в свое время первой певуньей слыла в фабричной самодеятельности…
— Если бы в стране было принято более открыто освещать жизнь наших лидеров, конкурентов бы у вас оказалось немного…
— Ладно, просительница, растрогала и ты меня, хорошо просишь и поешь — душевно, по-нашему, по-русски. И что же он насочинял там такого, что наши недремлющие так разошлись? Все культурные идеологи на уши поставлены… Один мой человек из их когорты шепнул мне, что дело под контролем у Самого…
— Да Загорский просто попробовал, один раз…
— Говорят, одна тоже попробовала… и знаешь, что вышло?
— Знаю-знаю, как не знать.
— Ты уж давай-ка, не хлопай ушами, а пригляди за ним… за мужиками всегда нужен глаз да глаз. А особенно за таким, как твой.
— Екатерина Алексеевна, теперь уж точно — глаз не спущу…
— Да ладно уж, не шелести, давай-ка лучше хряпнем с тобой по маленькой, за будущий успех… сама люблю, когда я — добрая…
Она наклонилась и, не вставая, вытащила из письменного стола бутылку, две хрустальные рюмки и наполнила их.
— Лучше нашей беленькой — ничего нет, от нее никакой головной боли. Ну, будем здоровы, за успех, и пусть нашим врагам пусто будет.
Они чокнулись, и Калерия, не моргнув глазом, залпом, вслед за министром, опрокинула свою рюмку — водки она не переносила, но момент был не тот, чтобы выделываться, обижая отказом.
«Только бы не закашляться», — с опаской подумала она…
К счастью, пронесло — лишь на минуту задохнулась, но, незаметно сжав зубы, перевела дух и даже не поморщилась…
— А теперь иди, обрадуй своего. Пусть уж не подведет меня, постарается, напишет от души.
Домой она летела на крыльях. Так и не поняла — или на каком-то витке травля сама по себе пошла на убыль и начала затухать, или сегодня произошло небывалое — ей удалось найти ключ даже к сердцу непредсказуемой хозяйки партийной культуры! Что же это было — чудо или промысел Божий? Но это было уже неважно, а важно было то, что опала — снимается!