Он давно понял, что не стоит чрезмерно впадать в крайности, рыдая по прошлому, а лучше осознать неизбежное: того состояния, как в самые звездные годы. — Ах, накатило! Где нотная бумага и перо?! — все равно больше никогда не будет…
Тогда работалось и жилось — а может, жилось и работалось, эта последовательность вернее, и в ней-то все и дело? — на одном дыхании… Тогда вообще все было вновь: первые выступления, выполнение задуманных планов, упоение любовью публики, начавшиеся поездки, успех, деньги, стабильность — словом, всевозможные радости жизни, подаренные судьбой в то самое, нужное время, когда для веры в себя так необходима удача.
Это было незабываемое время… Он полностью владел бесценным даром — обостренной слуховой интуицией, беспредельностью воображения, способностью универсально сочетать эмоции с логикой и интуицией; все это выливалось в причудливые музыкальные фантазии, сейчас он на такое просто не способен… Постепенно уходит и умение находить точные средства выражения, накатывает какая-то прострация, глухота, и это — хуже всего, собственная беспомощность угнетает и выводит из себя…
Неуловимое внутреннее свечение и таинственная способность улавливать сокровенные звуки, в нужное время сочетая и направляя их в правильное русло, в какой-то момент вдруг начали исчезать… Когда это началось? И как это происходит, от чего идет? Он этого не зафиксировал — наверное, все рушится постепенно, когда что-то переполняет этот невидимый внутренний источник, находящийся где-то в грудной впадине, рядом с сердцем. Этот ничему не подвластный механизм вдруг в какой-то лишь ему ведомый момент дает сильнейший сбой и начинает действовать по своим собственным законам, не завися ни от каких напряжений воли, приказов или графиков. Он просто больше не производит того луча, который и отличает истинного творца от выученного ремесленника. И тут уж ничего не попишешь — можно сколь угодно часто взрываться в кульминациях и до бесконечности крещендовать, заходясь в шумовой истерике, но ни надуманным многонотием, ни претенциозной замысловатостью, ни идеально заученной и по канонам построенной формой не прикрыть внутренней пустоты и недовольства собой…
Что же остается делать в такой безнадежной ситуации, когда дух устал, занемог? Чем утешать себя и откуда черпать силу?
Он не знал, как спастись от этих вопросов, и потому, чтобы не потерять форму, делал единственное, доступное ему — заставлял себя подчиняться заранее составленным графикам, иногда с трудом отсиживая положенное. Недовольство собой не исчезало, но каждое утро он упорно спускался в кабинет и возобновлял работу, а раньше никакие графики были не нужны, он мог работать, не замечая времени, — все переставало существовать и отходило на второй план, когда он загорался… И это горение приводило к тому сладостному мгновению, когда после смутных ощущений и непонятного раздвоения — классическое и легкое, банальное и изысканное, высокое и низкое — все стилевое музыкальное многообразие, эти завораживающие скачки через эпохи вдруг начинали сами собой соединяться, совмещаться, иногда дополняя или оттеняя, а подчас и вступая в противоречия с основной темой, но все взятое вместе гармонично работало на единый замысел.
Как легко он умел управлять своей музыкальной памятью и творческой фантазией!.. Эту легкость можно сравнить с его самым ярким впечатлением детства, когда в день рождения ему подарили калейдоскоп. Он до сих пор помнит то внезапное удивление и восторг — при очередном повороте игрушки картинка не просто распадалась, а полностью менялась, мгновенно превращаясь в новую, не менее совершенную. Такое же чувство возникало у него всякий раз и в работе, когда многогранные ассоциации вдруг начинали выплывать, появляясь сами собой, как бы из ниоткуда, незаменимые и главные, и это было потрясающее ощущение жизни и себя в ней… Казалось, все будет продолжаться бесконечно, ведь все так легко, с ходу удавалось… Сразу же откуда-то приходило постижение — это то, что нужно, ничего другого, пусть даже более совершенного, не стоит искать… и объяснить себе самому — откуда это пришло, и почему именно это — было невозможно, понималось лишь одно — не сказать этого просто нельзя… И тогда захватывало дух, возникало ощущение полета, после чего долго работалось легко и радостно…