Но все вышло так, что он решил, будто я не хочу иметь детей именно от него. Вряд ли он мог бы понять, что я вообще не хочу заводить детей, ни с кем, что дело не в нем. Окружающий мир все ещё оставался ужасным местом, полным нищеты и страданий. Новое правительство было не в силах гарантировать стабильность, чтобы я могла родить ребенка и не бояться, что вернутся времена, когда каждый год Жатва отнимала у семей средоточие их хрупких надежд на будущее, развеивая их как болотный туман. И я знала, что мне было уже этого не вынести, мне было не выжить посреди этого запустения и безнадежности, несмотря на всю мою любовь к Питу.
Или того хуже: что, если бы я и эти дети, которые бы от меня зависели, потеряли однажды Пита? Стала бы я как моя мать тонуть в пучине смертельной депрессии, бросив их на произвол судьбы? Дело было бы уже не в Жатве, а во мне: я бы сама бы их покинула, обрекла на муки, и все равно бы их в итоге потеряла. Способен ли был мой материнский инстинкт сохраниться при подобных обстоятельствах? Опираясь на события последней недели, я не была в этом уверена. А без этой внутренней убежденности, душевного спокойствия я была не в состоянии носить под сердцем ребенка. Неужто Пит не замечал той ужасной угрозы, что я представляла для его детей?
***
Так я мысленно и металась, переносясь в мрачных фантазиях от одного жуткого сценария к другому, еще более ужасному. Когда через час дверь мастерской вновь распахнулась, я лежала, свернувшись калачиком на диване, и пялилась в пространство. Пит тут же рванулся ко мне, окликая меня по имени, и приземлился возле меня на колени, насколько ему позволял протез.
— Китнисс! Ты в порядке? — звал он, осторожно меня встряхивая.
Я посмотрела на него и тут же поняла, насколько сейчас напоминаю себя же, каких-то пару дней назад, в моем прежнем паралитическом состоянии. В горле у меня першило, но я все-таки умудрилась выдавить:
— Да. Просто задумалась, — сказала я и потянулась, чтобы взять его за руку. — Пожалуйста, не пугайся.
Он резко выдохнул и то, насколько ему полегчало, было написано у него на лице крупными буквами.
— Прости. Я не должен был оставлять тебя одну.
Встав с дивана, я размяла затекшие ноги и поясницу.
— Все нормально, но нам надо поговорить, — произнесла я.
Пит смотрел на меня очень серьезно, когда я двинулась прочь из мастерской.
— Хорошо.
— Не здесь. Хочу выйти из этой комнаты. Пойдем со мной, — позвала я.
Он последовал за мной в гостиную. Я подошла к небольшому секретеру красного дерева и, потянув за крошечное кольцо, выдвинула ящик и достала оттуда связку ключей. Не говоря ни слова, я прихватила отцовскую охотничью куртку, сжав ее, как талисман, прежде чем напялить на себя. И, стоя в проеме настежь распахнутой парадной двери, стала ждать, пока Пит оденется и догонит меня, отмечая его заинтригованное выражение лица. День был ветреный, и мои щеки мгновенно раскраснелись от пребывания на свежем воздухе. Потом мы молча направились в мой старый дом в Деревне Победителей. На пороге Пит остановил меня и повернул лицом к себе.
— Что все это значит? — спросил он.
Встав на носочки, я чмокнула его в пылающую от холода щеку.
— Хочу тебе кое-что показать.
То ли от холода, то ли от бешеного сердцебиения, я долго не могла попасть ключом в замочную скважину. Так что Пит в итоге забрал связку из моих трясущихся рук и отпер сам. На нас навалилась ужасная тишина, повеяло застарелым холодом необитаемого дома. Я вся трепетала, ощущая присутствие поблизости целого сонма бесплотных духов. Меня снова затошнило, но я постаралась не дрейфить и сглотнула комок в горле.
— Возьми меня за руку, пожалуйста, — попросила я Пита дрожащим голосом.
— Конечно, — ответил он и сжал мою ладонь в своей — большой, теплой, покрытой мозолями.
Мы неуклюже поднялись по лестнице — мне даже пришлось идти бочком, лишь бы не отпускать его руки. Я привела его к комнате возле хозяйской спальни и отперла дверь маленьким ключиком на связке. Скрип открывшейся створки на несмазанных петлях пронесся по заброшенному дому как одинокий вой. Я не посмела переступить через порог, как не смела этого делать и прежде, вернувшись после войны в Двенадцатый. Сальная Сэй раньше изо всех сил старалась поддерживать здесь чистоту и порядок, и все было на своих местах, как будто вещи ждали её скорого возвращения. Я не могла войти в этот мавзолей, и посторонилась, чтобы пропустить внутрь Пита.
— Спальня Прим, — сказала я, и мой голос сорвался. Я следила за тем, как он озирает комнату: большую двуспальную кровать с бело-розовым пуховым одеялом, письменный стол, на котором все еще лежала пожелтевшая бумага и высохшие перья, шкаф с ее одеждой. Как и у меня, у Прим было совсем немного личных вещей: кожаный мешочек с вырезанной из дерева примулой в нем, которую ей подарил наш отец, небольшая коллекция вышитых носовых платков, которую мать забрала из своей прежней жизни в торговом квартале, покидая его ради любви и прозябания в Шлаке, сделанные из тряпья и прочих ненужных огрызков куколки, ленты, заказанные для нее в Капитолии, после Победы на 74-х Голодных Играх. Вот и все, что оставила после себя эта прекрасная, сильная девочка, которая так долго была средоточием всего хорошего, что было в моей жизни.
Пит коснулся изголовья кровати, занавесок, повертел в пальцах разные штучки, которые лежали на письменном столе. Потом обернулся и по смотрел на меня, ожидая объяснений.
Я опустила глаза и уставилась на свои руки.
— У меня был ребенок. И она погибла. Погибла из-за меня, и я вряд ли смогу когда-нибудь до конца это пережить. Я не могу иметь детей, не смогу выносить ребенка в этом теле, — и вытянула руки в стороны. — Потому что это тело для этого не предназначено. Я для этого не предназначена. — я посмотрела сквозь него на обстановку комнаты. — Знаю, я жалкая, трусливая, эгоистичная, но я каждой клеточкой тела питаю надежду, что я все-таки не беременна, потому что я не знаю, что я буду делать, если это так. Я буду самой ужасной матерью на свете. Всю свою жизнь я буду жить с бременем страха, что с нашим ребенком что-нибудь случится, или что я не смогу о нем позаботиться, и я не знаю, как с этим справиться.
Пит долго-долго неотрывно смотрел на меня, обдумывая все мною сказанное, и лишь потом осторожно промолвил:
— Я могу принять, что ты чувствуешь. Но я не согласен с фактами. И я ни на миг не допускаю, что ты можешь стать матерью, которая пренебрежет своими детьми или откажется от них, — он помолчал, и затем тихо добавил, — Ты — не твоя мать.
Я приняла это, так как Пит не стал утверждать, что моя мать была образцовой родительницей — как бы там ни складывались обстоятельства — и лишь от Пита я была готова услышать такие слова.
— Даже если бы это было правдой, я все равно не хочу приводить в этот мир своих детей. Откуда мы можем знать, что это правительство не свергнут, или что оно не прогниет настолько, что снова возродит Игры? Как мы сможем жить с мыслью, что мы допустили, чтобы подобное случилось с нашими детьми?
— Ты права, мы не можем этого знать, — сказала Пит спокойно.
— А если так, то зачем рисковать? — я уже умоляла, внезапно возжелав, чтобы он не держался со мной так отстраненно и не стоял так далеко.
— Китнисс, если уж на то пошло, зачем вообще хоть в чем-то рисковать? Зачем нужно отстраивать заново разрушенное, открывать пекарню, жениться, да вообще жить дальше? Если думать таким образом, то абсолютно все теряет смысл, — Пит сделал глубокий вдох и шагнул в мою сторону, к моему огромному облегчению, но все же остался по ту сторону порога, исподволь призывая меня сделать шаг навстречу и воссоединиться с ним. — Я люблю тебя и хочу однажды завести с тобой семью. И мы будем любить наших детей, защищать их и делать для них все, что только возможно, как и все остальные, — и он убрал прядь волос, упавшую мне на лоб.
- Пит, я не думаю, что когда-нибудь захочу завести детей. То есть, если я уже беременна, я с этим разберусь, но дети никогда не были частью моего плана на жизнь. Если ты не захочешь жениться на мне из-за этого, я пойму, — сказала я едва слышно, глядя на свою прекрасную жемчужину и поглаживая её сияющую серую поверхность подушечкой указательного пальца.