Выйдя из комнаты, я повела себя как охотница: замерла, прислушиваясь, ощущая малейшие колебания воздуха в доме. Так я и стояла, пока не почувствовала как Пит пошевелился в своей мастерской. Я занервничала, кровь быстрее побежала по венам от некого волнующего чувства, но вовсе не того, что я испытывала на охоте. И я неслышно двинулась, так что он не услышал моих шагов, пока я не подошла вплотную и не заглянула ему через плечо — он натягивал очередной холст на подрамник. Я нежно положила руку ему на шею, ощутив кожу, которой долго не касалась, кончики пальцев у меня будто огнем опалило. А он даже подскочил на месте, прежде чем понял, что это я.
И снова я почувствовала эту его настороженность. Он же обернулся ко мне лишь после того, как раз взглянул на холст. Я же поднесла губы к самому его уху.
— Нарисуй меня, — прошептала я дрожащим голосом:
— Что ты имеешь ввиду? — он дернулся в мою сторону, и мы чуть было не стукнулись носами. Он отпрянул и только тут смог меня как следует рассмотреть, после чего его лицо и шея заметно покраснели.
— Верь мне, — сказала я, чмокнув его в щеку.
Подойдя к мягкой кушетке у стены, я передвинула ее поближе к его мольберту. Показав на нее, произнесла:
— Я лягу здесь.
Он посмотрел на меня так, как будто внутри боролся сам с собой.
— Ладно. Тогда просто располагайся, а я отрегулирую мольберт.
До того, как у нас случился кризис в отношениях, я успела принести из своего дома кое-что, что Цинна сшил для меня в качестве „свадебного приданого“. Из этой сокровищницы я и выудила невероятной красоты комплект кружевного нижнего белья цвета персика, который и был сейчас на мне. Бюстгальтер волшебным образом зрительно увеличивал грудь. А трусики представляли собой маленький треугольник ткани, который держался лишь на тонких ленточках промеж ягодиц. Чтобы избавиться от трусиков, достаточно было разок дернуть за бантики по бокам. Я выбрала это белье, потому что, как и халат, оно выгодно подчеркивало тон моей кожи. Развязав пояс, я позволила халату соскользнуть с плеч. Он все еще возился с холстом, и не замечал, что я делаю, пока не поднял глаза. Когда он схватился за кисть, глаза у него были большие и круглые, как блюдца. Чувствуя на коже его обжигающий взгляд, я неожиданно застеснялась.
Я стала устраиваться на кушетке, когда на меня вдруг накатил приступ вдохновения. От мысли, что пришла мне в голову, жаркая волна прошлась по всем моим нервным окончаниям. Это был грубый прием, но я решила что в любви и на войне все средства хороши. И от успеха нынешнего предприятия, от Пита зависела вся моя жизнь. Набравшись храбрости, я повернулась, чтобы взбить подушку, открыв Питу наилучший обзор на свое нижнее белье. Повернувшись к нему спиной, я выпрямилась и, заведя руки назад, расстегнула свой роскошный бюстгальтер. Раздался тихий стук — кисть вывалилась из его руки — и он завозился, чтобы ее поднять. Я же спустила лямки по рукам, помогая и этому предмету туалета оказаться на полу. Мне было не ясно — от сквозняка и это или от самого факта моей наготы, но мои груди болезненно налились, соски заострились и встали.
Но я еще не закончила.
Я потянула за ленточки по бокам, и бантики тут же развязались. Стянув с себя и этот кусочек кружев, я бросила на пол и его. Я еле сдержала желание сбежать, чтобы не сгореть со стыда. Но чувство удовлетворения, когда я услышала как позади меня он шепчет мое имя, оказалось сильнее. Да, я стеснялась, но в этот миг я осознала свою истинную власть над Питом. Я могла его оттолкнуть, но я же и могла его привязать его к себе навечно, и моя проклятая расчетливость, за которую я порой себя презирала, на этот раз вдруг стала моей союзницей.
И все-таки мне было трудно встретиться с ним взглядом, и я не знала куда девать руки. Было так тихо, что я была уверена, что слышу подобное грому сердцебиение Пита через всю комнату, и его стук сливался a шумным током крови у меня в ушах. Я подождала несколько секунд и лишь потом опустилась на кушетку. И тут вдохновение меня покинуло. Все мое тело вдруг стало угловатым, с резко торчащими сквозь кожу косточками, и мне стало остро необходимо, чтобы все это, как и мой дурной характер, смягчилось под воздействием Пита.
— Какую мне принять позу, Пит? Как ты хочешь?
— Китнисс, скажи я, как я хочу, и ты выбежишь из этой комнаты с дикими криками, — пробормотал он.
Если бы. Я неловко рассмеялась его легкомысленному тону, который мало вязался с серьёзным выражением его прелестных голубых глаз. Он подошел ко мне, полностью одетый, и я ощутила себя перед ним еще более уязвимой. Осторожно поправив мне волосы, он задержал свой взгляд на них, как будто никогда не видел прежде. Пригладив локоны на моих плечах, его пальцы с легкостью пуха коснулись моих ладоней, прежде чем взять меня за запястья и закинуть руки мне за голову — теперь я лежала на кушетке, развалившись. Тяжело сглотнув, он крепко взял меня за ноги и уложил их, слегка согнув, на сторону. Меня как молния пронзило видение: он, опускающий голову между моих коленей, и от этого там стало заметно мокрее, я страстно возжелала раздвинуть перед ним ноги. Он дал своим большим теплым рукам чуть-чуть помедлить у меня не бедрах, когда тщательно их выставлял под определенным углом к мольберту.
— Тебе удобно? — выдавил он, часто дыша.
В ответ я смогла лишь кивнуть. Разогнувшись он как-то скованно вернулся на свое место, сел на табурет, взял палитру и принялся смешивать краски. Я кожей ощущала каждое прикосновение его кисти к холсту. И хоть я не могла видеть что именно он рисует, мне показалось, что начал он с фона, потом набросал кушетку и лишь в конце взялся за очертания моей фигуры. Кисть задвигалась быстрее, он упорно работал над изображением деталей. На лице у него было то восхитительное выражение сосредоточенности, которое появлялось когда он что-то создавал. Я постепенно стала расслабляться, и в итоге веки отяжелели, глаза закрылись. Я была в этот момент во всех смыслах в его руках, и это меня разом и возбуждало, и успокаивало. В этом полудремотном состоянии время для меня текло по-другому, а тишину нарушали лишь звуки нашего дыхания и скользящей по холсту кисти.
Звон кисти в баночке с водой возвестил об окончании работы. Он откинулся и посмотрел на результат своих трудов, а потом повернул мольберт ко мне. А я, увидев себя на картине обнаженной, вдруг ощутила, что к лицу прилила горячая волна. Больше всего меня смутило на портрете выражение моего лица и полуприкрытых глазах, в которых читался зов, столь откровенный, что мне не верилось, что я действительно умею так смотреть. В них было томное желание, как и во всей моей позе — мое тело умоляло себя коснуться. Все это было разом провокационно, неловко и возбуждающе, и я перевела взгляд на Пита, надеясь, что он подойдет ко мне.
Видимо, и он, несмотря на всю свою невероятную стойкость, уже дошел до предела: он встал и приблизился. Я не шевелилась, просто смотрела на него снизу-вверх, и он, стоя передо мной, на меня смотрел — пристальным, нечитаемым взглядом. Мне было ясно: он ждет что же я теперь сделаю, и безмолвно вопрошает — был ли мой зов настоящим. Я медленно приподнялась и, подогнув ноги под себя, выпрямилась, стоя на коленях. Я потянулась за бегунок на молнии его штанов, и медленно ее расстегнула. Его руки все еще были нерешительно опущены, когда я потянула его брюки и трусы вниз, и дала им съехать по его ногам. Хотя он и не двигался, но то, что он был невероятно возбужден, стало очевидно. Я храбро протянула руку и обхватила его обеими ладонями, нежно пробежалась пальцами по всей его длине, ощущая, как текстура его кожи в моих руках разнится — от мягкой, с выступающими венами, до плотной и идеально гладкой. Нырнув одной рукой пониже, я стала ласкать его мошонку, не отрывая взгляда от его потемневших, прикованных ко мне глаз.
Они смотрели как я легонько касаюсь губами его головки, а потом медленно спускаюсь вдоль его стержня, как мои губы лениво движутся по верхней части его бедер и животу. Одновременно я продолжала уверенно, но нежно скользить рукой вдоль его восставшего естества, другая же рука придерживала его за бедро пониже пятой точки. Шипение, которое он при этом издавал, поощрило меня пойти дальше, взяв его в рот, заскользить языком по головки и ниже, постараться вобрать в себя по максимуму, насколько это было физически возможно. Он невольно двинул бедрами мне навстречу, и я почувствовала как его руки зарылись в волосы, направляя меня. Вскоре я уже посасывала со всей силы, от его былой сдержанности не осталось и следа, он принялся стонать, шепча мое имя. Я чувствовала как он весь сжался, пытаясь вырваться из моего захвата, но я лишь плотнее сжала губы и не отпустила. Громкий стон сопровождал его скорое освобождение, пролившееся мне в рот. И я, подавив рвотный рефлекс, вобрала его в себя без остатка, пока он сам собой не выскользнул из моего рта.